Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин Страница 10

армию врага и открыв себе дорогу в Константинополь), то разве затем мы не считали себя в состоянии меряться силами с целой коалицией первоклассных европейских держав один на один, потому что наш союз с Францией был заключен только в самом конце столетия. Наконец, разве мы, русские люди, не должны были иметь уверенность в своих силах, в своих мужестве и стойкости, проявленных нами бесчисленное число раз во всех наших войнах. Повторяю, обстановка не могла казаться нам безнадежной.

Однако Куропаткин решился что-то сказать или предсказать, и тогда слова его, принятые как нечто логическое и скромное, были комментируемы в благоприятном для него смысле, а именно: их считали логическими, потому что наш вождь, казалось, заранее взвешивал трудность обстановки и указывал, что не гонится за быстрым успехом, что враг серьезен, а мы еще не готовы; скромными, потому что человек не хвалился, идучи на рать, а даже заранее намекал на возможность своих неудач. Скажу, однако, смело, что такое благоприятное для Куропаткина толкование его слов «терпение и терпение» существовало только потому, что тогда еще никто не думал о возможности неблагополучного исхода кампании, а вообще к серьезному и страшному делу войны относились слишком легко и несерьезно. А если бы этого не было, то каждый из нас мог из этих трех роковых слов Куропаткина увидеть только одно, а именно: что Россия вверяла свою вооруженную силу человеку, совершенно неспособному побеждать. Действительно, как мог полководец, еще ехавший к своим войскам, оповестить всему миру, что прежде всего следует ожидать услышать о неудачах этих войск. Если бы возможность таких неудач и сознавалась бы самим полководцем, то он должен был держать это про себя, потому что, во-первых, этих неудач еще не было, и, следовательно, они могли и не быть, а во-вторых, объявлять о них устами наивысшего на театре военных действий начальника и авторитета значило разрешить возможность неудач – поражений, их узаконить. Роковые слова немедленно, еще до вступления Куропаткина в командование армией, сделались ее достоянием; они были первым воззванием вождя к бойцам, а между тем вот что они им сказали: «Сейчас наш враг слишком силен и грозен, а мы слишком слабы и тягаться с ним не можем; со временем, когда мы соберемся с силами, то начнем действовать, но для этого нужно время и время; поэтому пока можно щадить себя и свои силы в надежде на будущее, когда подойдут другие и нас выручат». И это сказал полководец, опытный воин, бывавший во многих сражениях, ученик и сподвижник Скобелева! Но ведь таким воззванием Куропаткин сразу посеял среди своих войск зерно разврата! Любое сражение, даже самая ничтожная стычка требуют от бойцов упорства, стремления не уходить из боя и победить во что бы то ни стало, – это есть стимул доблести и мужества; но в то же время в любом человеческом организме живет чувство самосохранения, стремление избавиться от тягости боя, а потому официально высказанный намек на то, что сперва можно будет сдавать, и только впоследствии – позднее выполнять, конечно, способствовал торжеству подлости человеческой природы над ее доблестью. От Тюренчена до Ляояна в Маньчжурской армии повторяли только: заманивай и хо-ла-ла (по-китайски «иди назад»). Какой жалкий пример полководца, сумевшего развратить свою армию, не доехав до нее на 10 000 верст!

Поэтому, думается мне, в Москве говорил не полководец, шедший сражаться во имя интересов Родины – государства, а человек, на долю которого случайно выпала частная задача, причем выполнение последней заключалось в том, чтобы удовлетворить свои личные расчеты и интересы, хотя бы приобретением славы, почестей и популярности; а тогда, естественно, из чувства личного самосохранения, ради желания обеспечить себе путь отступления на случай всегда возможных неудач и был сделан заблаговременно намек на эту возможность.

3 марта в Москве я сел в скорый поезд и вплоть до самого Иркутска ехал на войну с такими же удобствами, как ездил в Париж в норд-экспрессе. В одном вагоне со мною поместился один генерал-лейтенант Генерального штаба, назначенный в распоряжение наместника. Должен остановиться на этой личности, так как он сам и вся его служба представляют рельефнейшую картину безответственной и бесполезной, но безумно оплачиваемой, службы многих офицеров Генерального штаба. Он считался специалистом по железнодорожному делу и долго служил в главном штабе, в отделе по передвижению войск и военных грузов, во времена министерства Ванновского; он готовился стать во главе отдела, но новый военный министр Куропаткин назначил на это место своего клиента из Закаспийской области. Обойдя таким образом генерала прямым и естественным назначением, его, конечно, отлично устроили в смысле положения и содержания. И вот при главном штабе явился генерал для поручений по стратегии проведения и эксплуатации нашей железнодорожной сети; ежегодно он получал командировки и странствовал по нашим отдаленным окраинам, представляя свои о них отчеты и соображения, получая за это, конечно, огромные суточные и прогонные. В китайскую войну он также устроился на Дальний Восток, где занимался, кажется, эвакуацией наших войск; не мудрено, что и сейчас он уже стремился в распоряжение наместника. Генерал весьма откровенно (ему и в голову не приходил служебный разврат его командировки) объяснил мне, что надеется быть назначенным начальником железнодорожного отдела полевого штаба наместника, а в таком случае имеет получить столько-то тысяч содержания и дотребовать столько-то тысяч прогон. Каждому даже не военному, а тем более офицеру Генерального штаба, было ясно, что, если наша действующая армия базировалась на единственную нашу железнодорожную линию в Маньчжурии, т.е. Восточно-Китайскую дорогу, и при армии был начальник военных сообщений, то уже его функции было вполне достаточно для надзора в военном отношении за деятельностью дороги; для Забайкальской и Уссурийской железных дорог, пролегавших вдали от непосредственного тыла армии, конечно, за глаза было деятельности заведующих передвижением войск в Иркутске и Хабаровске. Но генералу ведь было нужно быть на войне, иметь соответствующее его рангу положение и в особенности обогатиться казенными деньгами. Ясно, что он страстно желал получить такое место. По-видимому, однако, он еще не знал, как себя держать. В глубине души он не мог не сознавать, что путешествие его на войну по крайней мере бесполезно; кроме того, он не был уверен в своем назначении на названную должность при наместнике[4]; поэтому разыгрывать роль высокопоставленного начальника было еще рано; но, привыкнув вообще считать себя начальником на железных дорогах и предвкушая вероятное назначение, он иногда все-таки проявлял свое значение и власть, осматривая следовавшие эшелоны войск, продовольственные пункты и т.п. Конечно, он находил все в полном порядке; главное