Маньчжурский гамбит. Книга седьмая - Павел Барчук Страница 9

— Молодец, — похвалил я управляющего.

Он аж расцвёл от моей похвалы. Затем снова продолжил отчёт.

— Дальше навес. Алексей Игнатьич говорит, к темноте крышу закроют. Ну а покуда кони под брезентом стоят, там уже тепло, они и не мёрзнут. Сено я нынче не брал, Ефим Данилыч сказал, ему сперва с кузнецом надобно, а сено завтра. Насыпали того, что есть. Вы, конечно, десять мешков опрометчиво япошкам оставили, — Селиванов покачал головой и поцокал языком. — Ну да ладно, чего уж теперь. Пусть подавятся этим гаоляном. Мы с Никифоровым на утро договорились ехать, вдвоём.

— Вдвоём — это правильно, — согласился я, страдания Петра об утраченном гаоляне пропустил мимо ушей. — Ты торгуйся, а он оценит качество товара.

— Дык я так и рассудил, — обрадовался Пётр. — Он в лошадях разбирается, я в цене. Каждый при своём деле. А кузнеца я уже пригласил. Ерёма как от господина Блауна вернулся, мы на Пристань съездили. Кузнец с полудня работает. Вон, извольте глянуть.

Управляющий ткнул рукой куда-то за баню. Я проследил за направлением селивановской конечности.

Там, на расчищенном пятачке, дымил маленький горн. В темноте он светился особенно ярко, красным. Возле него стоял здоровенный мужик в кожаном фартуке поверх полушубка, а рядом двое парней держали под уздцы гнедого коняку. Мужик как раз зажал заднюю ногу лошади между колен и что-то с ней делал, низко склонившись.

— Коваль, — пояснил Селиванов с видом человека, который лично изобрёл эту профессию. — Не кузнец, а именно коваль, ваше сиятельство, тут разница есть. Кузнец в кузне сидит, к нему коня вести надо. А коваль по дворам ездит со своим инструментом. У него и наковальня переносная, и горн, и подковы в ящике, разных размеров. На извозчичьих дворах да при частях завсегда так делают.

— Разумно,— согласился я.

Мне, если честно, было вообще до фонаря — коваль, шмоваль, хоть сам черт. Главное, что дело делается.

— А то, поддакнул управляющий, — Ефим Данилыч мне ещё утром растолковал, что тридцать пять голов через полгорода гнать — дурь несусветная. Мороз, дорога мёрзлая. У которой лошади подкова слабо держится, та на такой дороге ногу и загубит. Проще, говорит, мастера привезти.

Селиванов покосился на меня и добавил осторожно:

— По деньгам, конечно, дороже вышло. Он же за выезд отдельно берёт.

— Да чёрт с ними, с этими деньгами. Ты скажи, сколько ему возиться?

— Дня три, ваше сиятельство. Он сказал, на одну лошадь полчаса, а ежели копыто запущено, то и час. Сперва старую подкову снимает, потом рог лишний срезает, ровняет. Потом подкову подгоняет на горячую, по копыту прямо. Потом ухналями прибивает. Это гвозди такие особые, их наискось бьют, чтоб наружу вышли, а концы откусывают и заклёпывают.

Я посмотрел на Селиванова с некоторым удивлением.

Ещё вчера мой управляющий про лошадей знал ровно то, что они едят овёс и возят телегу. А сегодня он уже читает мне лекцию по ковочному делу, причём с явным удовольствием.

— Откуда познания, Пётр Иванович?

— Дык рядом постоял, — скромно ответил он. — Интересно же. Я ему и подручных дал, двоих, лошадей держать. Своих дал, не казаков. Пущай учатся, в хозяйстве всякое умение сгодится.

— А сам-то он кто? Кузнец, имею в виду, — на всякий случай уточнил я. — Надёжный человек?

— Мокеев его присоветовал, ваше сиятельство, они с ним где-то пересекались. Мужик как мужик, русский, семейный… — Селиванов осекся, замялся, сообразив, к чему я клоню. — Вы про то, что он три дня по двору ходить будет да глаза по сторонам таращить?

— Именно.

— Понял. Скажу Владимиру Николаевичу, чтоб следили.

Вот за это я Петра и ценю. Ему не надо объяснять дважды. Иногда достаточно вообще ничего не объяснять.

Управляющий снова перевернул страницу.

— Следующее. Осмотр Сергей Петрович закончил. Двоих в палату уложил, тех, что на розвальнях приехали. Ещё троих смотрел долго, но сказал, отлежатся. Остальные, говорит, здоровы, только запущены. Шэнь казакам какой-то дряни от вшей наварил, два часа всех мазали. Ох и ругань стояла…

Тут управляющий не выдержал и хихикнул.

— Они, Павел Александрович, сперва не давались. Кричали, мол, у русского казака вшей отродясь не бывало. А Ефим Данилыч подошёл, посмотрел одного и говорит: у казака не бывало, а у тебя, скотина такая, есть. Ну-ка мажь голову, сволочь неблагодарная. Тебя тут отмывают, рожу в порядок приводят, а ты кочевряжешься. Ну и всё, разом присмирели.

Я хмыкнул. Никифоров, похоже, вольётся в нашу общину как родной. Надо обсудить с Корфом, какую должность ему дадим. То, что он казаками теперь командует, это понятно. Но в рамках артели тоже надо какой-то статус обозначить.

— Так, с этим понятно. По еде что? Кормили семёновцев?

— Кормили. — Селиванов вздохнул, но на этот раз вздох был не про деньги, а про что-то другое. — Ох, ваше сиятельство… Как же они намаялись. Я такого сроду не видал. Арина им щи вынесла, а они сидят и не едят. Арина уж заволновалась, думала, что невкусно приготовила. Так они объяснили. Говорят, боимся, вдруг сегодня еда есть, а завтра опять не станет. Мы досыта наедимся, тело обрадуется. Оно же какое, к хорошему быстро привыкает. Потому дурить начнёт.

— Ничего, Пётр, привыкнут к нормальной жизни. Завтра договор подпишем…

Я осёкся, потому что вспомнил главное. Когда написал письмо для Соломона и велел Еремею отвезти, забыл список людей приложить. Главное, уряднику приказ отдал — составить поимённый перечень всего отряда,— и тут же из головы про это вылетело. Видимо, от усталости и недосыпа туго соображал.

— Что такое, ваше сиятельство? — сразу же сделал стойку Пётр.

— Забыл Ерёме к письму для Соломона список казаков приложить, — ответил с досадой.

— А, так вы за это… — облегчённо выдохнул Селиванов. — Не волнуйтесь, Павел Александрович, всё сделали. Еремей уже собирался со двора выезжать, его Тимофей остановил. Вахмистр наш про поручение для Ерёмы слышал, сразу сообразил, что для этих бумаг договорных нужно знать, на кого они составляются. Придержал возницу на полчаса, Никифоров как раз список и подготовил.

Я в сотый раз похвалил Селиванова за исполнительность, особенно в тех вопросах, которые сам упустил, и велел ему продолжать в том же духе. Затем отправился в медчасть.

До встречи с Ковальским оставалось два часа с небольшим. В семь вечера я должен быть в «Виктории». Значит, выезжать в шесть, чтобы с запасом.

До этого мне предстояло сделать одну неприятную вещь. Сообщить Манью о