Песок и доски - Cinder Страница 9

Теперь встал вопрос, как дотащить всю эту кучу до лагеря. Таскать по одной — не хватит и целого дня. Помню, что в древности тяжёлые грузы передвигали с помощью брёвен, подкладывая вперёд те, по которым груз уже проехал, но этот вариант мне не подходит: нет ни брёвен, ни сил их нарубить. А вот волокушу я собрать могу.

Вот и пригодился мой второй инструмент — а вы всё про «штаны поддерживать да топорище перематывать». Я взял верёвку и связал листья пальм наподобие широкого веника. Не скажу, что получилось что-то супертехнологичное, но в поле сойдёт. Положил на импровизированную волокушу все доски, что собрал, а свободный конец верёвки перекинул через плечо на манер сумки, которую носят на груди. И попробовал сдвинуть всю эту конструкцию.

Первые шаги были такими тяжёлыми, будто я пытаюсь подвинуть гору, а не пятнадцать досок. Верёвка резала плечо, спина отзывалась на каждый шаг, но шаг за шагом становилось чуть легче. Солнце уже почти село, и дорогу выбирать было сложно: приходилось обходить скопления камней и большие валуны.

Идя к лагерю, я начал думать о профессии, что дала мне система. Конструктор. Может, это она помогала мне работать с инструментом? Ведь я, можно сказать, никогда не держал его в руках и уж тем более ничего им не разбирал. Возможно, моё чутьё, как и куда бить топором, — это и есть влияние профессии. Ведь откуда-то я знал, что нужно делать, куда бить, куда подставить палку, чтобы вытащить лодку из песка. Все эти знания у меня как будто были с рождения, но до попадания на этот пляж я точно такими навыками не обладал. И этот транс — у меня такое было в первый раз.

Я тащил свою поклажу по мокрому песку, когда заметил их. Они повылезали из нор в полосе отлива — раки-отшельники размером с хороший кулак. Только вели они себя странно: не разбегались при моём приближении, а наоборот, поворачивались в мою сторону и начинали движение. Клац. Клац. Клац. Десятки клешней смыкались в унисон, создавая жуткий ритм, похожий на барабанную дробь.

Я, если честно, чуть не бросил волокушу. Не от храбрости не бросил, а потому, что это были все мои доски, а другой лодки на этом пляже нет.

— Нет, — сказал я им, и получилось довольно жалко. — Нет, ребята. Это моё.

Один, самый наглый, вцепился в край волокуши и повис на ней, не разжимая клешни. Пришлось бить его палкой на ходу, не останавливая движения. Я ускорился. Они ускорились следом. Отстали они, только когда я уже подходил к лагерю, — видимо, это была граница их территории.

Дойдя до места, я решил, что для досок надо соорудить настил из листьев: мне показалось, что хранить их надо именно так, а не под палящим солнцем. Так что потратил время ещё и на это. Пока собирал листья, надрал веток для костра и пару кокосов, а то пить хотелось уже сильно. Когда солнце почти село, доски были уложены и укрыты листьями всё тех же пальм.

Пришла пора развести костёр. Я разложил трут, взял топор обухом к себе и повёл кремнем по лезвию, и в этот раз всё вышло с третьего раза. Сталь уходила в огонь понемногу, но уходила: проплешина на кромке стала заметно шире, чем вчера. Я подумал, что неплохо бы посчитать, на сколько костров меня хватит, и тут же решил, что считать не буду.

Хотя нет, проверить всё-таки стоило. Отложив недочищенный кокос, я взял в руки камень и сосредоточился. Ощутив привычную слабость, я увидел информационное окно.

Кремень, качество хорошее.

Шанс выбить искру о стальную кромку: 80%.

Расширенная информация: каждое высекание снимает с кромки в среднем 0,3% ресурса инструмента.

Окно погасло, а вместе с ним из моего носа хлынула кровь. Горячая, тёмная, она закапала на песок, смешиваясь с пеплом. Голова закружилась так, что пришлось схватиться за ствол пальмы. Я чувствовал, как чужие знания — химическая формула, температура плавления, кристаллическая решётка — ворочаются в мозгу. Они не принадлежали мне. Они были вложены насильно, и мой разум пытался избавиться от них кровью из носа и мигренью.

Да, это опыт, который мне бы повторять не хотелось. Зато теперь я знал цифру, и цифра мне не понравилась. Ноль целых три десятых процента за высекание, у топора износ семьдесят, а огонь мне нужен каждую ночь, если я не хочу проснуться в компании сколопендр. Выходило, что мой единственный инструмент — это ещё и мой запас спичек, и я каждую ночь сжигаю немного своей будущей работы.

Отложив кремень, я облокотился о ствол пальмы и наконец смог выдохнуть. Посмотрев на свои руки, понял, что они покрыты мозолями, ссадинами и занозами, правый указательный палец раздуло, а левая ладонь под повязкой пульсировала ровно и настырно. Спина при вдохе отзывалась под лопаткой. Я был грязный, обгоревший, злой и очень уставший.

И при этом у меня было пятнадцать досок.

Раньше я не мог забить и гвоздя, а сегодня разобрал на доски лодку. Пятнадцать досок из нескольких тысяч, которые мне нужны, — это, если честно, ничто, и восемьдесят восемь дней от этого короче не стали. Но вчера у меня было ноль. И это, пожалуй, единственная арифметика, которая меня сегодня устраивала.

Мой взгляд переместился с рук на костёр, и я завис: тело расслабилось, и мысли потекли медленно-медленно. Воспоминания о прошлой жизни сменялись одно другим, но, что самое интересное, никаких воспоминаний о работе или институте не было — школа, садик, друзья, учителя. А потом самые яркие — родители. Я маленький, такой же костёр, но в лесу, и песни у походного костра. Как же было тогда хорошо, и как странно, что теперь я вспоминаю это на чужом берегу и что спросить об этом уже не у кого.

Перед тем как лечь, я всё-таки встал и ещё раз посмотрел на стену джунглей. Она была чёрной и совершенно непроницаемой, и оттуда не доносилось ни звука — ни криков, ни хруста веток, ничего. Наверное, это должно было меня успокоить.

Меня не успокоило.

Глава 4

Тень капитана

Спал я скверно. Просыпался, кажется, раз пять, и каждый раз первым делом смотрел на чёрную стену джунглей — не потому, что там что-то было, а потому, что уже не мог не смотреть. Каждый шорох в темноте я успевал мысленно превратить в шаги, прежде чем понимал, что это ветер, и к рассвету вымотался от этого сильнее, чем от вчерашней