Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев Страница 9

Я был полностью согласен с ним.

— А ты чего сидишь тут? — комендант сразу же переключился на дежурного. — У тебя тут, на твоих глазах, ведро опрокинули, а ты что?

— А я что? Я полы мою, — пробубнил дежурный.

Не стал дослушивать их перепалку, вернулся к нашим гостям. Вечер провели за дружескими разговорами, поужинали все вместе, познакомились с новичками поближе. Время пролетело незаметно.

Вацлав Капуста оказался по национальности белорусом, хотя я сначала подумал, что поляк.

— Мать у меня полька, а отец полещук. И сам я с Полесья родом, из Пинска — рассказывал Капуста, как-то спокойно, неторопливо подъедая картофельное рагу. — Но учился в Москве, тут и остался. А петь вот с ним начал, Лева меня просто затащил на эстраду, как заправский буксир.

«Буксир» хохотнул.

— А что было делать, если я ни с кем больше спеться не смог? Вот кто ко мне в дуэт не пойдет, так либо скандалом заканчивается, либо дракой, либо заявлением в милицию, — толстяк принял тарелку от Зинаиды Ованесовны и тут же попросил:

— Много наложили, мне бы половину от этого. Вы не смотрите, что я толстый, я всегда такой. Врачи говорят, что-то с сердцем, из-за этого вес не пропадает.

Капуста тем временем с восхитительной рассеянностью умял еще порцию.

Я усмехнулся и спросил белоруса:

— А с Зайцевым ты не дрался?

— Куда уж капусте против зайца выступать? — он уныло вздохнул.

— Чтобы наш Вацек озверел и начал убивать, ему надо увидеть, как горит «хата батьков» — и это как минимум. Ничто другое его не сможет вывести из спокойствия. И поверьте, все остальное в этой жизни не стоит того, чтобы он даже заметил, не то что бы отреагировал, — хохотнул Лева. — Вот он сейчас сметелил две порции, и не заметил этого. Да ладно бы он сам не заметил, его организм тоже как-то странно забывчив — ни грамма жира не прибавится!

Расстались незадолго до начала комендантского часа, довольные друг другом. Куплетисты жили где-то недалеко от нашего общежития. Лева Зайцев был прописан в большой квартире, доставшейся от умершего три года назад отца-профессора. Жил с мамой и бабушкой, а Капуста поселился у них в свободной комнате — на правах постоянного гостя, который как-то незаметно стал членом семьи.

На следующий день встретились в консерватории. Спели хором «Богатырскую нашу силу», причем дядя Ёся взял на себя обязанности регента. Новую песню отрепетировали особенно тщательно. Петь её перед бойцами будут куплетисты — это помимо их собственных частушек и куплетов. Но подпевать надо ухарски и хором.

— Тут свист нужен в припеве, — заметил я. — Но у меня получится плохо, по-дворовому. Максимум, на что способен — остановить свистом кого-то из знакомых.

Капуста сложил пальцы кольцом, сунул под усы и выдал заливистую, почти соловьиную трель.

— Любую птицу передразнить могу, — сообщил он.

Второй раз припев песни уже репетировали со свистом. Репетиция прошла отлично, и я порадовался: не ошибся, парни прекрасно вписались в наш маленький коллектив. Посмотрим, как они покажут себя в поездке.

После концерта Иосиф Самуилович сослался на «таки неотложные дела» и убежал куда-то. Михалыч подвез Зинаиду Ованесовну до общежития.

— Вова, иди домой, — ласково попросил он нашего барабанщика. — Поможешь Зинаиде обед готовить, — и повернулся к нам:

— А мы с вами, ребята, на стрельбище, — сказал он нам с парнями.

Стрельбище было устроено неподалеку от Москвы. Огневые позиции для стрельбы стоя, лежа, все оборудованы с умом. На вышке наблюдатель с биноклем. Командовал этим полигоном пожилой старшина. Он сразу подошел к Михалычу и поприветствовал его, как давнего знакомого.

— Наконец-то до меня добрался! Я уж думал, совсем родню позабыл? — попенял ему старшина.

— Да ладно тебе, Гриша, сейчас не до семейных посиделок, — ответил ему Михалыч и повернулся ко мне:

— Николай, идите с парнями, разгрузите оружейный отсек.

Мы вернулись в автобус и я, откинув лежанку нижней кровати, показал им наш арсенал. У Капусты сразу загорелись глаза.

— Ого-го, вот это хорошее дело! — сказал он, бережно взяв в руки «Шмайсер» и снял с предохранителя.

— А ну не здесь, — раздался голос Михалыча, который в этот момент заглянул в салон автобуса.

Следующие три часа мы стреляли — стоя, лежа, на бегу. Михалыч гонял нас, как новобранцев в армии. Я несколько раз мысленно поблагодарил судьбу за то, что мышечная память настоящего Коли Шестакова не подвела.

После окончания стрельб «инструктор» построил нас в шеренгу и объявил:

— По итогам стрельб что могу сказать. Молодцы. Капуста — пять с плюсом, все в яблочко, ни одна пуля не ушла не то что в молоко, в девятку даже. Где так стрелять научился?

— Да с дедом с малолетства на охоту ходил. Белке в глаз бью, — ответил Вацек. — Потом спортивной стрельбой занимался.

— Так, а почему ты не на фронте⁈ — удивлению Михалыча не было предела. — С такими-то талантами тебе цены бы не было, хоть снайпером, хоть в диверсанты!

Капуста ничего не ответил, просто потупил взгляд.

— А ну скидывай валенок, — прикрикнул на него Зайцев.

Вацлав отрицательно мотнул головой.

— Да скидывай, кому говорю! — закричал Лева и, нагнувшись, подставил напарнику плечо.

Капуста уперся рукой, приподнял правую ступню, Зайцев стащил с его ноги валенок. Потом дернул вверх штанину и мы увидели хорошо сделанный протез.

— Вопрос снят, — смутился Михалыч.

— Вторая нога такая же, — сообщил Лева, помогая другу обуться.

— Я несколько раз писал заявление в военкомат, — печально ответил Капуста. — Комиссия не пропускает. Забраковывает каждый раз. Как увидят трость, сразу без разговоров отправляют назад. Я трость не взял вчера, думал. Тоже увидите, что я инвалид, и тоже не примете в агитбригаду… А у Левы сердце, сегодняшний бег по стрельбищу у него сожрет лет пять жизни, — сообщил он с то же грустью.

Лева сердито глянул на Капусту, но дышал он после стрельбищ с большим трудом. Видимо, ему действительно было очень плохо, потому что, плюнув на гонор, достал из кармана склянку, вытряхнул на ладонь большую таблетку и тут же сунул её под язык.

Н-да, на всю нашу агитбригаду один здоровый человек — Михалыч. Слепой аккордеонист, глухой барабанщик, певица с гипертонией, а теперь вот куплетисты — один безногий, инвалид по сути, а второй сердечник, подозреваю, что тоже с инвалидностью.

Я не стал ничего говорить, просто молча пожал каждому руки: сухую, костлявую ладонь Капусты, и пухлую, как игольная подушка, ладонь Зайцева.

— Ну и