Поезд №47 - Александр Науменко Страница 9

заснуть до утра. Сидел на кухне, курил и смотрел в темноту за окном. Моя жена Лена встала, вышла ко мне, молча налила чаю и села напротив. Она никогда не спрашивала о работе. Знала, что нельзя. Но в ту ночь она просто сидела рядом, и её присутствие было единственным, что не давало мне провалиться в ту чёрную яму, которая разверзлась внутри.

— Плохое дело? — спросила она наконец, не требуя деталей.

— Плохое, — ответил я.

— Люди погибли?

— Да.

Она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей. Маленькой, тёплой, живой. И я подумал: вот это. Вот эта теплота. Вот эта рука. Вот этот чай, остывающий на клеёнке. Вот это дребезжание холодильника в углу. Вот эта жизнь, обычная, невзрачная, бесконечно ценная. Её в один миг может не стать. Без причины. Без предупреждения. Просто пространство разомкнётся и сомкнётся снова, и от тебя не останется даже следов, только вещи, только вмятина на подушке, только недописанная открытка. Только слепок ушедшей навсегда души.

***

С тех пор прошла жизнь. Сазонов умер в семьдесят девятом. Левашов, насколько мне известно, в девяносто третьем. Самохин жив, и ему за восемьдесят, живёт в Воронеже, мы не общаемся. Рогова ушла из органов ещё в семидесятых, я потерял её след. Кузовлёв, наверное, тоже давно в земле. Станция Хребтовая, должно быть, существует до сих пор, но я ни разу туда не возвращался. Не хочу видеть тот второй путь, на котором стоял мёртвый поезд.

Ермилов дослужился до генерал-лейтенанта и умер в восемьдесят пятом, ещё до перестройки, унеся с собой то, что знал. Дело «Горизонт» покоится в архиве, где-то в подвалах на Лубянке или в ведомственном хранилище, и вряд ли кто-нибудь когда-нибудь его рассекретит. Триста сорок четыре человека так и числятся погибшими в железнодорожной катастрофе, без подробностей, без реальных тел.

Я не знаю, что произошло с ними на самом деле. Левашов считал, что переход в аномальную зону уничтожил органическую материю мгновенно. Я хочу в это верить. Хочу верить, что Тамара Григорьевна и Алёша не успели ничего понять. Что пассажир, читавший «Мастера и Маргариту», не оторвался от страницы триста двадцать два. Что двое, пившие «Киндзмараули», не поставили бокалы. Что шахматист не успел сделать ход.

Но я не знаю. И это незнание, тяжелее любого знания, я несу в себе вот уже пятьдесят лет.

Иногда ночами, когда не спится, а не спится мне часто, я слышу поезд. Далёкий стук колёс, приглушённый, как из-за стены. Из-за той стены, о которой говорил Сазонов. Стук приближается, нарастает, и мне кажется, что если я встану, подойду к окну и посмотрю, я увижу его. Зелёные вагоны с жёлтой полосой. Тёмные окна. И за одним из них, за инеем, за ледяной коркой, маленький силуэт. Мальчик.