Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 79

Марфа сидела на своём обычном месте — у стены, под полкой, где пучки зверобоя и полыни свисают почти до её седых волос. На ней всё тот же ситцевый халатик в ромашку, а сверху накинут пуховый платок — зима, всё-таки. В руках — кружка, в глазах — та самая хитринка, которую не скрыть ни очками, ни возрастом.

На столе — две кружки. Одна глиняная, с трещиной, которую Марфа не выкидывает уже двадцать лет («заговорённая, не бей, а то лопнешь»), другая — фаянсовая, с облупившейся надписью «Самый лучший дед». В розетке янтарно лоснится варенье из зелёных грецких орехов. В плетёной тарелке — пирожки с капустой, румяные, с хрустящей корочкой, посыпанные крупной солью.

Марфа отхлебнула чай — шумно, с прихлёбом, по-бабьи, поморщилась от горечи и поставила кружку на блюдце. Поправила косынку, зачем-то поправила вторую кружку, стоящую напротив, хотя та была пуста.

— Ну что, девонька, — сказала она в пустоту, но так, будто там кто-то сидел и слушал. — Прочитала сказку? Думаешь, не бывает так? А я тебе скажу: бывает.

Она взяла пирожок, надкусила — крошки посыпались на клеёнку.

— Только ты не жди, что нечисть сама в дверь постучится. Не жди, что принц на белом коне прискачет. Он, может, и прискачет, а на поверку окажется либо женатым, либо козлом, а то и вовсе — никакой не принц, а так, один расход. Не жди. Иди сама.

Она откусила ещё, прожевала, вытерла губы краем платка.

— Иногда надо поспорить с подругами. Пойти ночью в лес. Взять с собой бабушкино зеркало, три красные свечи, перцовый баллончик... и открыть сердце. Даже если оно в шрамах. Даже если в рубцах, как моя входная дверь после того, как её водяной лбом прошиб. Даже если думаешь: «А вдруг там пусто?»

Она помолчала, провела пальцем по трещине на кружке. Часы на стене тикали, маятник качался, где-то на лестничной клетке завозилась соседская кошка — учуяла, наверное, что пирожками пахнет.

— А чтобы не бояться, я тебе рецепт ляпну. Не от Купалы, не от Веды, от себя — от кикиморы на пенсии, от той, кто видела и не такое. Бабка моя его мне нашептала, а я тебе передаю. Слово в слово, ничего не убавляя.

Марфа встала, прошаркала к деревянному шкафчику, постояла перед ним, подумала. Открыла дверцу, понюхала одну бутыль, другую — ни то, ни другое. Крякнула, закрыла. Вернулась к столу, взяла столовую ложку, зачерпнула прямо из заварного чайника и вылила дымящуюся жидкость во вторую кружку.

— Рецепт простой, — сказала она, садясь и размешивая ложечкой. — Смешивай не торопясь, с добрым словом. Без зла.

Она подняла кружку, поднесла к свету, сощурилась.

— Возьми смелости — сто грамм. Да не сто, а с горкой, чтобы хватило не только лес не побояться, но и на богов руку поднять, когда надо. Потом — отчаяния — чуть-чуть. Самую малость, на кончике ножа. Чтобы помнить, что ты не всесильна, что можешь упасть и разбить коленки. Не зазнавайся. Добавь пол-литра наглости, — она усмехнулась и подмигнула куда-то в угол. — Без наглости, девонька, в этом мире ни шагу. Ни в очередь за пирожными, ни в постель к демону. И щепотку магии. Не той, что из книжек про мальчика со шрамом, а своей — самой простой, какая в каждой бабе сидит от сотворения мира. Как искра в кремне. Как огонь в кремнёвой зажигалке, если её чиркнуть.

Марфа отхлебнула, поморщилась, поставила кружку.

— Всё перемешала? Теперь заваривай на купальской росе. Если росы нет — на дождевой воде из старой бочки. Сойдёт. Главное, чтобы вода была живая, а не из-под крана. Из-под крана — она мёртвая, в ней одна химия.

Она взяла пирожок, откусила, прожевала, снова вытерла губы.

— Пей это зелье по глотку каждый раз, когда кажется, что любовь кончилась. Когда он не звонит. Когда она уходит. Когда сердце сжимается в комок, как кошка, которая не хочет вылезать из-под шкафа. Пей — и вспоминай, ради чего ты всё это затеяла. Пей — и знай: любовь не кончается. Просто иногда она принимает облик Огненного Змея с крыльями. Или человека без крыльев, с мозолями на руках, который варит тебе кофе с корицей и поджигает сковородки. Или того самого таксиста — Зафара, который вёз тебя в первую ночь и ждал на опушке с зажжённым мотором, потому что боялся, что ты не вернёшься.

Она помолчала, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое.

— Таксист тот — он тоже, между прочим, не простой. Я его знаю. У него жена — знахарка, а сам он, когда надо, видит то, чего другие не видят. Не вылезает из зеркала, не плюётся огнём, зато он приезжает, когда ты зовёшь, и не спрашивает: «Ты уверена, девушка? Ночи же холодные, волки...». Молча едет, ждёт, греет салон. А потом говорит: «Ну что, живая?». И улыбается в усы. Так что не смотрите, есть у кого крылья или нет. Смотрите, есть ли в груди огонь. Остальное — наживное.

Марфа закурила сигаретку — одну, единственную на день, потому что леший сказал: «курить вредно», а Марфа ответила: «я кикимора, мне всё можно», но леший тогда так обиженно ушёл в лес, что она всё-таки сократила дозу.

— С Купалой вас, девки, — сказала она, поднимая кружку. — И не бойтесь гадать. Гадание — оно не про судьбу. Гадание — это разговор с самим собой. Когда не знаешь, куда идти, а карты говорят: «иди туда». Ты идёшь — и понимаешь, что сама бы ни за что не выбрала эту дорогу. А она — правильная оказалась. Так что гадайте, шутите, спорьте с подругами, брызгайтесь перцовым баллончиком. Всё к лучшему. Даже когда кажется, что всё к худшему. Даже когда зеркало темнеет, а свечи гаснут. Даже когда он вылезает оттуда и говорит: «Я твой должник на семь ночей».

Она чокнулась с пустотой, сделала глоток, и в этот момент в дверь постучали. Три коротких, два длинных — её собственный, Марфин условный стук, которого никто больше не знал. Но Марфа не удивилась. Она поставила кружку, глянула в глазок, потом снова села и крикнула:

— Заходи, открыто!

Дверь со скрипом отворилась, и в квартиру вошла Алиса — в