Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 77

Потом она убежала в такси. Жёлтая машина с рваным сиденьем и водителем в тюбетейке. Я стоял на обочине босиком — асфальт был холодным, шершавым, на нём хрустели мелкие камешки — и провожал взглядом жёлтые огни, тающие в темноте. Я мог догнать её. Мог. Остановить машину взглядом — достаточно было одного движения, одного щелчка пальцами. Но если бы я это сделал, она бы закричала. Вызвала полицию. Уехала навсегда в другой город. А если отпустить — она вернётся сама.

Я опустился на пенёк и прождал до утра. Луна медленно прошла по небу, звёзды сменились рассветом. Птицы запели. Где-то в лесу затрещал дятел, где-то ухнула сова, прощаясь с ночью. Я смотрел на дорогу и думал: «Она вернётся. У неё на руке мой знак. Она не сможет забыть». Ожог — это не просто метка. Это канал. Через него я чувствовал её — её страх, её злость, её любопытство. И то, как она дрожала, когда я смотрел на неё.

Она вернулась через три часа. Я услышал шум мотора, увидел, как жёлтая машина остановилась у опушки. Она вышла — растрёпанная, бледная, с ожогом на запястье и лицом, на котором было написано: «Я в бешенстве, но я здесь». Она сжимала ключи так, что костяшки побелели, и вся дрожала — то ли от холода, то ли от меня. Я улыбнулся. И почувствовал, как внутри разливается тепло — не огонь, а что-то более глубокое, то, чему я не знал названия.

Уже в её квартире, той ночью, я не должен был заходить к ней в сон. Это было запрещено. Купала сказал бы: «Не смей, нарушишь границу». Но я не удержался. Она лежала в кровати, пижама сбилась, волосы разметались по подушке. Я стоял в дверях и смотрел, как её грудь поднимается и опускается в такт дыханию, как ресницы дрожат, как губы чуть приоткрыты во сне. Пахло от неё сном и чем-то сладким — может, тем самым шампунем с клубникой.

«Разбуди её, — шептал внутренний голос. — Она твоя должница. Ты можешь взять её прямо сейчас». Но я не хотел брать. Я хотел, чтобы она сама пришла. Чтобы выбрала меня. Не по принуждению, не из страха, не из долга.

Я вошёл в её сон. Пограничье. Спальня мерцала, стены дышали, вместо окон горели огненные цветы, и от них исходил жар, сухой и приятный. Она сидела на кровати, сонная, растерянная, потягивалась, и её пижама сползла с плеча.

— Это сон? — спросила.

— Пограничье. Не совсем сон, не совсем явь.

Я подошёл, коснулся её лица. Кожа была мягкой, горячей, под пальцами бился пульс — частый, как у колибри. Она хотела оттолкнуть меня, но тело не слушалось. Я поцеловал её в шею, спустился к ключицам. Она застонала — тихо, сдавленно, и этот звук прошёл сквозь меня, как удар тока.

— Скажи, что хочешь меня, — прошептал я.

Она молчала. Но её руки сами обхватили меня за шею, пальцы запутались в моих волосах. Я чувствовал её желание — горячее, живое, почти нестерпимое. И своё — такое же.

В последний момент я отстранился. Не потому, что не хотел. Хотел до боли, до хрипа, до дрожи в пальцах. Но если бы я сделал это во сне — она бы проснулась и возненавидела меня. А я не хотел, чтобы она меня ненавидела. Я хотел, чтобы она меня любила.

Она проснулась. Я слышал, как сбилась простыня, как расстегнулась пижама, как участилось дыхание. Я сидел на кухне, пил чай с мятой из её любимой кружки с надписью «Ты меня бесишь» и ждал. Внутри всё кипело. Пальцы дрожали. Я сделал три глотка, но чай не остудил тот жар, что разгорался во мне.

Она вышла. Увидела меня. Схватила подушку и запустила мне в голову.

— Ты обещал желания исполнять, а не в сны лезть!

— Твоё желание было — испытать страсть без обязательств. Я дал тебе пробу. Бесплатный образец.

Она покраснела. До корней волос, до кончиков ушей. Я чуть не умер от желания.

Потом был Антон. Я ненавидел его с первой секунды. Он пришёл в офис с цветами — огромный букет алых роз, перевязанный белой лентой, как будто имел право на неё. Как будто она была его вещью. Я стоял рядом, невидимый, и слушал его мерзкий, приторный голос, от которого хотелось зажать уши.

— Алиса, ты не сможешь без меня. Ты без меня никто.

У меня внутри закипело. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, как кулаки сжимаются сами собой. Я хотел превратить его в жабу. Или в крысу. Или просто сжечь дотла. Но Купала запретил убивать смертных. «Нельзя, — сказал он тогда, пятьсот лет назад. — Ты должник, не палач».

Я сдержался. Но когда он схватил её за руку — за ту самую, где мой знак — я не выдержал. Опрокинул чашку с кофе. Кипяток прямо ему на штаны. Он заорал, запрыгал, как кукла на верёвочках, задел стул и упал, опрокинув за собой коробку с конфетами.

— Что за чертовщина! — крикнул он.

— Статическое электричество, — ответила Алиса.

Она не знала, что это сделал я. Но когда мы остались в лифте одни, я прочитал её мысли. Она была благодарна. Я был счастлив. Счастлив, как не был пятьсот лет.

А потом в кафе подсел тот парень — программист, улыбчивый, с руками, которые тянулись к ней. Он наклонялся всё ближе, поправлял волосы, улыбался той улыбкой, которая должна была её обезоружить. Я сидел напротив, сжимая кружку так, что она треснула и пошла паутиной трещин. На ладонь капнул горячий чай, но я не почувствовал боли.

Она слушала его, кивала, и на секунду мне показалось — она улыбается ему. Не мне. Ему.

Внутри закипело что-то древнее, животное, то, что спало пятьсот лет. Я не ревновал никого со времён Веды. Я забыл, что это такое — когда кровь стучит в висках, когда пальцы сами сжимаются в кулаки, когда хочется рычать.

Я встал. Подошёл. Взял её за руку, притянул к себе и поцеловал. Прямо при всех. Она не оттолкнула. Не отстранилась. Она замерла на секунду, а потом ответила. Её губы были горячими, мягкими,