Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин Страница 73

— Лыткин. Сколько дворов?

— Шестьдесят два.

— Обошёл?

— Дважды.

— Наказы есть?

Я достал свои четыре страницы.

Крайнов взял, прочитал первую страницу целиком, вторую по диагонали, третью и четвёртую пролистал и вернул.

— Много.

— Много.

— Ерёмину отдай. — Он застегнул портфель. — Он их в наказы оформит. Часть выполнит.

— Какую часть?

Крайнов посмотрел на меня.

— Ту, которую сможет. Ты чего от меня хочешь, Лыткин?

Я на это не ответил, потому что и правда ничего не хотел.

Двадцать четвёртого февраля я встал в четыре.

Участок открывался в шесть.

В шесть утра, ровно, в клубе включили радиолу, и над селом полетело — «Широка страна моя родная», через репродуктор на столбе у клуба.

Это тоже часть ритуала.

Музыка играет с шести до восьми вечера, с перерывами, и её слышно на трёх улицах, и по ней в селе определяют, что сегодня выборы, даже те, кто забыл.

Первый избиратель пришёл в пять сорок.

Это был Митрич.

Он приходит первым с пятьдесят четвёртого года, и это его личное дело, и он к шести уже стоял у дверей, и его пустили в пять пятьдесят, и он проголосовал, и ему за это налили чаю.

К восьми утра проголосовало сто десять человек.

Про то, как голосуют, надо сказать честно, потому что тут всё интересное.

Бюллетеней два.

В каждом — одна фамилия. Кандидат в депутаты сельского Совета по такому-то округу и кандидат в депутаты районного Совета.

Голосуют так: берёшь бюллетень и опускаешь в урну.

Кабина стоит в углу. Заходить в неё не обязательно — она нужна тем, кто хочет вычеркнуть, — и в кабину за весь день зашли шесть человек.

Шесть из шестисот восьмидесяти двух.

И вот что важно: на этих шестерых смотрели.

Не с осуждением и не с подозрением, а просто с интересом — как смотрят на человека, который делает что-то не как все. И все шестеро это чувствовали, и трое из них, зайдя, тут же вышли, ничего не сделав.

Вычеркнутых бюллетеней в итоге оказалось два.

Оба — по районному Совету, оба против Дудника, и один из них, я почти уверен, был Твердохлеба, который обиделся в январе.

Дудник, узнав про два, страшно обрадовался.

Он потом полгода говорил, что он единственный депутат в районе, против которого голосовали, и говорил он это с гордостью.

Буфет открылся в шесть утра.

В буфете были: пиво, лимонад, конфеты, печенье, пряники, копчёная колбаса (шесть килограммов), консервы, селёдка и — главное — гречка.

Гречку выбросили специально к выборам.

Гречка в те годы в сельпо не бывала месяцами, и её привозили два раза в год: на Октябрьские и на выборы, и все это знали, и все шли за гречкой.

Дали по два килограмма в руки.

Очередь стояла с шести утра, и в этой очереди стояли те же люди, которые потом шли голосовать, и порядок был именно такой: сначала гречка, потом урна.

Я про это в первой жизни думал с иронией.

Я в той жизни голосовал с семьдесят восьмого по девяносто первый и совершенно точно помню своё тогдашнее отношение: цирк, гречка, явка, всё понятно.

А в восемьдесят пятом я стоял в клубе с шести утра и смотрел.

И увидел я вот что.

Шестьсот восемьдесят два человека за один день пришли в одно место. Пришли добровольно — никто никого не гнал, участковых с автоматами не стояло, — пришли нарядные, с детьми, поздоровались друг с другом, купили гречки, послушали радиолу, посмотрели концерт в двенадцать часов и разошлись.

Это единственный день в году, когда в селе собираются все.

Не половина, как на Октябрьские. Не триста двенадцать человек, как на отчётном. Все.

И никто ни разу не спросил зачем.

В двенадцать был концерт.

Концерт на выборах — вещь обязательная, и делает его самодеятельность, и делает она его в третий раз за три месяца: седьмого ноября, на смотре и вот теперь.

Программа была та же.

Хор доярок, Твердохлеб с баяном, школьный танец, чтец.

Мать в хоре в тот день не пела.

Не пела она потому, что была кандидатом, а кандидатам петь на своём участке в день голосования Ерёмин счёл неудобным, и я до сих пор не знаю, была ли на этот счёт инструкция или он это придумал сам.

Хор пел ввосьмером.

Ганин читал того же Симонова.

Читал он его третий раз за зиму, и к февралю он уже приноровился и читал чуть лучше, то есть чуть хуже, — и я ему потом это заметил, и он подумал и согласился.

После концерта в зале осталось человек шестьдесят.

Просто сидели.

Сидели и разговаривали, потому что воскресенье, потому что зима, потому что все в одном месте, и вот это, если разобраться, и есть то главное, ради чего люди приходят.

Разошлись к четырём.

Явку добивали с двух часов.

Механика такая: в двенадцать часов на участке вывешивается промежуточная цифра, и с двенадцати начинается работа по тем, кто не пришёл.

Список несданных ведёт секретарь комиссии.

К двум часам у нас оставалось непроголосовавшими семьдесят три человека, и по этим семидесяти трём разошлись агитаторы.

Мне досталось четырнадцать.

Из них: шестеро на работе (доярки второй смены и ферма), четверо болеют или лежачие, двое в отъезде, Соловьёвы — четыре человека, которых нет шестой год.

Доярок обошли к четырём.

Обошли просто: пришли на ферму и предупредили, что после дойки надо зайти. Они и зашли — все шестеро, в халатах под пальто, между дойками, проголосовали и ушли обратно.

С лежачими я поехал с переносной урной.

Переносная урна — это ящик с ручкой, опечатанный, и возят его двое: член комиссии и агитатор.

Со мной поехала Валентина Ивановна, фельдшерица.

Поехала она не по должности, а потому, что всех лежачих в селе знает она, и в двух случаях надо было заодно посмотреть человека.

Объехали мы девять домов.

Из них четыре — мои, остальные с других улиц.

Про эти девять домов я мог бы написать отдельную главу и не буду, потому что это не про выборы.

Скажу про два.

В первом лежала Дарья Никитична Сорокина — та самая, которая с Кузнецовой из-за грабель, — и лежала она с января, и лежала она плохо.

Она проголосовала.

Она села в кровати, надела очки, взяла бюллетень и долго его читала, а потом спросила у меня, кто такая Лыткина Марфа Ивановна.

—