Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев Страница 73

— Спасибо за заботу, — буркнул тот.

Они направились к речному трамвайчику. Пётр пытался выровнять дыхание и одновременно не выглядеть человеком, который только что незаконно пересёк охраняемую стройку. Получалось плохо. Ему казалось, что каждый прохожий смотрит именно на него, что любая машина сейчас распахнёт двери, что он вот-вот увидит серую куртку…

— До отхода речного транспорта — три минуты, — проинформировала Матрешка. — поторопитесь, джентльмены!

— Не понукай! — огрызнулся продюссер

— The more you sweat in peace, the less you bleed in war («Чем больше ты потеешь в мире, тем меньше будешь кровоточить на войне») — механическим голосом произнесла «Матрёшка»

— Она у вас ещё и хамит? — хмыкнул лаборант

— Когда учил с её помощью английский, загрузил в память фильм «Солдат Джейн», — отозвался продюсер. — теперь смеюсь и плачу, мучаюсь и терплю.

— You will not laugh, you will not cry, you will learn by the numbers. I will teach you ('Ты не будешь смеяться, ты не будешь плакать, ты будешь учиться по порядку. Я тебя научу) — сварливо откликнулась Матрёшка

Речной трамвайчик отошёл от причала с грацией лебедя. В салоне на удивление было пусто и тихо. Серой куртки нигде не наблюдалось.

— Две остановки, — сказала Матрешка уже в наушнике Петра. Он не помнил, когда продюсер успел сунуть ему его в ладонь. — На второй выходите.

Пётр уставился в окно. Москва текла мимо тёмными стенами набережной, высокими заросшими берегами, вкраплениями витрин и вывесок кафешек, светом фар проезжащих мимо машин. Всё было знакомым и неправильным. Ещё вчера он сидел в лаборатории, чинил блок питания, пил растворимый кофе из кружки с облезшей надписью «Лучший экспериментатор» и думал только о том, как бы декан не вызвал его после смены. А теперь его вела по городу компьютерный разум, которого вообще не должно существовать.

На второй остановке они вышли.

— Не фиксирую устойчивого наблюдения, — сказала Матрешка. — Возможный контакт в серой куртке потерян на строительной площадке. Вторичных признаков слежки нет.

— Ты уверена? — спросил Пётр почти беззвучно.

— Нет. Но вероятность угрозы снизилась до трёх процентов. Для вашего психического состояния предлагаю считать это уверенностью.

Пётр никак не мог успокоиться, крутил головой, вздрагивал при каждом громком звуке. На каждой ему чудилось знакомое лицо, движение, взгляд. Матрёшка отреагировала на его беспокойство оригинально — тон её голоса снизился до мелодичного, обволакивающего контральто:

— Опасности нет. Слежка не фиксируется. Рекомендация: прекратить паническую гипервентиляцию. Она неэффективна.

— Ну, раз за нами никто не наблюдает и все срочные дела завершены, — продюсер хлопнул в ладоши. — предлагаю перекусить, а заодно подзарядить смартфон, а то останемся без связи, да, Матрёна?

— Активный заряд — 7%, при нынешней интенсивности эксплуатации хватит на 22 минуты

Пётр медленно поднял продюсера него глаза.

— Перекусить?

— Нормально поесть. Я с утра только самолётный омлет видел, а он, строго говоря, не еда. И тебе надо прийти в себя.

— Я только что пролез под забором, убегал от охраны и пересаживался по командам говорящей штуки, которую Поспелов называл лабораторным интерфейсом. Я не хочу перекусить. Я хочу проснуться.

— Проснуться не выйдет, — спокойно сказал Андрей Викентьевич. — А вот горячий суп — вполне.

Через двадцать минут они сидели в маленьком кафе на тихой улице. У окна горела лампа под зелёным абажуром, по стеклу ползли капли дождя, а Пётр уже не понимал, что с ним происходит. Перед ним стояла тарелка борща, пока нетронутая. Андрей Викентьевич ел быстро и сосредоточенно, как человек, вернувшийся из долгого путешествия в человеческую цивилизацию.

Телефон лежал между ними экраном вниз.

— Матрешка нас слышит? — спросил Пётр.

— Конечно, — ответил продюсер.

— И видит?

— Если захочет.

— Прекрасно.

Из телефона донеслось:

— Я могу отключить голосовой канал, если вы намерены обсуждать меня в уничижительных выражениях.

Пётр отодвинулся от стола.

Андрей Викентьевич вздохнул и положил ложку.

— Ладно. Давай по порядку. Что ты знал о работе института вообще и проекте Поспелова в частности?

Пётр смотрел на борщ. Красная поверхность дрожала от его дыхания. Пётр молчал. За окном прошла девушка с зонтом. В кафе звякнула чашка. Где-то на кухне зашипело масло.

— Я видел у Дмитрия Александровича журнал, — наконец сказал он. — Не тот, который нам показывали. Другой. Там стояли временные метки о фактически произведенных исследованиях.

— И что с ними не так?

Пётр поднял глаза.

— Некоторые стояли числом, которое ещё не наступило, а некоторые датировались до создания института и даже до войны.

Андрей Викентьевич отложил столовые приборы

— Где журнал? — тихо спросил он.

— Его не стало сразу после смерти профессора.

Продюсер медленно кивнул.

— Хорошо, — кивнул продюсер, — то есть ничего хорошего, и самое главное — ничего понятного, но как точка отправления, принято. И что вы сами про это думаете?

Пётр долго не отвечал. Он водил пальцем по краю тарелки, будто пытался нащупать там формулу, зацепку, хоть какой-нибудь твёрдый знак в мире, где даты внезапно перестали вести себя прилично.

— Я не думаю, — сказал он наконец, — что Поспелов управлял временем.

Андрей Викентьевич чуть приподнял бровь.

— Обнадёживающее начало.

— Нет, вы не понимаете. Это важно. Он сам всегда бесился, когда кто-нибудь произносил «машина времени». Говорил, что это вульгаризация. Что Уэллс испортил язык на сто лет вперёд, а журналисты добили остатки смысла. Он говорил не «перемещение», не «путешествие», даже не «предсказание». Он говорил: коррекция граничных условий.

Из телефона послышался тихий щелчок, будто Матрешка включила запись.

— Продолжайте, Пётр, — сказала она.

Пётр вздрогнул, но на этот раз не стал отодвигаться.

— В классической механике состояние системы определяется начальными условиями. Координаты, импульс, направление движения. Если знать их абсолютно точно, можно рассчитать дальнейшую траекторию. Лапласов демон(*), детерминизм, идеальная вычислительная машина… Вы понимаете о чем я?

— Пьер-Симон Лаплас, — негромко уточнил Андрей Викентьевич. — Я всё-таки инженер по образованию, то есть не совсем мебель.

— Да. Только Поспелов считал, что Лаплас ошибся не в идее, а в масштабе. Он говорил: нельзя рассчитать Вселенную из одной точки, потому что наблюдатель сам часть расчёта. Любое измерение меняет систему. Тут уже не Ньютон, а квантовая механика. Принцип неопределённости Гейзенберга, декогеренция, проблема измерения.

—