Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин Страница 7

— Так вы ж приехали.

Дальше был вопрос, где ей жить.

Общежития у нас нет. Специалистов селят на квартиру, то есть в чей-нибудь дом, с отдельным входом или без, и колхоз за это платит хозяевам восемь рублей в месяц.

Вопрос решался при мне, в кабинете председателя, минут двадцать, и я в жизни не слышал ничего смешнее.

— К Мокеихе, — предложил Гаврилыч.

— У Мокеихи угол сырой.

— К Твердохлебам.

— Так у них Витька женится осенью.

— К Кузнецовым?

Аркадий Павлович поднял голову.

— Гаврилыч. У Кузнецовых гусь.

Гусь был аргументом.

Гусака Кузнецовы держали с восемьдесят первого, выкормил его Санька перед армией, и за три года этот гусак отработал такую репутацию, что его учитывали при планировании маршрутов. Ганина он преследовал персонально и с наслаждением.

— К Сычёвой её нельзя, — заметил Аркадий Павлович задумчиво.

— Почему?

— Потому что она у неё в подчинении.

Он это выговорил так, будто это соображение техники безопасности, и, в общем, был прав.

Кончилось тем, что Галю определили к Мещерякову.

Дом у него большой, пустой с семьдесят девятого, вход отдельный, угол сухой, гуся нет. Иван Артемьевич, когда ему объявили, покивал и спросил только одно: она рано встаёт или поздно.

Ему ответили, что зоотехник.

— Значит, рано, — одобрил он.

Сычёва посмотрела на неё в пятницу.

Тамара Ильинична, главный зоотехник, сорок девять лет, ведёт на ферме два журнала надоя, и разница между ними восемь-девять процентов, и об этом в колхозе знают двое: она и я.

Знакомство заняло минуты три.

— Значит, селекционером.

— Селекционером.

— Из Новосёлова.

— Из Новосёлова.

— И заочно учитесь.

— Учусь.

Сычёва оглядела её с головы до туфель.

— Племенные карточки вести умеете?

— Умею.

— У нас их нет.

Галя моргнула.

— Как нет?

— А вот так. — Сычёва повернулась и пошла по проходу. — Идёмте, покажу, чего у нас ещё нет.

Матвеич наблюдал это от дверей, с той стороны, где стоят фляги, и на лице у него было выражение, которое я знал очень хорошо: он ждал двадцать лет, и наконец-то на ферме появился человек, при котором можно будет сказать Сычёвой всё.

Он ошибался.

Через месяц они с Сычёвой стояли против Гали единым фронтом, как против любого начальства, и грызлись между собой ровно в те минуты, когда её не было в корпусе.

Вечером в субботу ко мне зашла тётя Валя.

Зашла она к матери, но зашла она ко мне, и обе это понимали.

— Марф. Приехала-то.

— Слыхала.

— Зоотехником. Селекционером. — Тётя Валя произнесла это слово по слогам, с уважением. — У неё оклад сто сорок.

— Ну и хорошо.

— И заочно на четвёртом курсе.

Мать разливала чай.

— Валя. — Мать поставила чайник. — Ты чего пришла-то?

— Я чаю попить.

— Ну пей.

Тётя Валя попила чаю минуты три, посмотрела на меня, посмотрела на мать и не выдержала.

— А ведь это я, — объявила она.

— Что «ты»?

— Так это ж я её тогда привела! В восемьдесят втором! Ты помнишь, Марф?

— Помню.

— Вот. — Тётя Валя откинулась. — Я привела, а он ей: в институт поступайте. И она поступила. И теперь она тут.

Она посмотрела на меня с торжеством человека, который два года ждал подтверждения своей правоты и наконец его получил.

— Тёть Валь. Её перевели.

— Перевели, — согласилась тётя Валя. — А кто ей велел поступать?

Возразить на это было нечего.

Мать в этом разговоре не участвовала совсем. Она сидела, подперев щёку, и смотрела в стол, и я потом уже, ночью, сообразил, что за последние восемь месяцев мать про женитьбу не сказала мне ни одного слова.

Ни одного, с ноября.

В воскресенье я косил своё.

Своё у нас — это гектара полтора вдоль лога за поскотиной, наши с семьдесят третьего года, и косить туда я хожу с литовкой, потому что загонять туда технику нельзя: там камни.

Косил я с четырёх утра, пока роса.

Литовкой я в первой жизни последний раз махал лет в тридцать, потом купил бензокосу, потом продал корову, потом уехал в город. К шестидесяти восьми годам я это умение забыл целиком, и в восемьдесят втором отбивал косу два часа под руководством матери, которая стояла над душой и комментировала.

Теперь получалось.

Получалось так, что я прошёл всю полосу за три часа и к семи утра стоял мокрый, злой и совершенно счастливый, и трава лежала ровными валками, и в логу пахло так, как пахнет только в июне на рассвете.

Я сел на камень и закурил.

И вот тут со мной случилась неприятная вещь.

Я сидел, смотрел на прокос и вдруг поймал себя на том, что мне нечего хотеть.

В восемьдесят втором я хотел трактор. В восемьдесят третьем — чтобы починили ферму и сняли Кузьмина. Осенью — бригаду. Зимой — билет.

Всё это у меня было.

Бригада работала, ферму чинили, Кузьмин ушёл, билет лежал в кармане пиджака, который висел дома. Мне было двадцать четыре года без десяти дней, я был здоров, как лошадь, у меня было двести сорок рублей в месяц, и я сидел на камне в логу и не мог придумать ни одной вещи, которой бы мне не хватало.

Просидел я так минут пять.

Потом вспомнил, что в четверг ехать в райцентр на учёбу бригадиров, и что перед этим надо отдать Прохорову пресс, то есть съездить в Новосёлово, то есть с кем-то там договориться, а договариваться придётся с их главным инженером, который меня третий год к себе зовёт.

Встал и пошёл ворошить.

Глава 3

В Новосёлово мы поехали во вторник.

В пятницу не поехали, потому что в пятницу косили, а в понедельник не поехали, потому что в понедельник у Прохорова заболел зуб, и он полдня просидел в медпункте, где ему велели ехать в райцентр, и он не поехал, а к вечеру зуб прошёл сам.

Так у нас решается примерно половина всех вопросов.

Выехали в семь.

Мост лежал в кузове, придавленный двумя мешками с песком, чтоб не гулял, и Прохоров всю дорогу вёл семьдесят пятый «газон» так, будто вёз хрусталь: на каждой яме он притормаживал и оглядывался в зеркало.

До Новосёлова тридцать два километра.

Из них восемнадцать по грейдеру и четырнадцать