Человек из ночи - Виктор Адольфович Косачевский Страница 7

Когда пришла Зоя, Горяев сказал Курашевым:

— Мы вынуждены опечатать дом до тех пор, пока не будет произведен тщательный осмотр. Вам есть где переночевать?

Зоя поспешно ответила:

— Я и сама боюсь здесь оставаться, пойду ночевать к подруге.

— А вы, Курашев?

— Не знаю, — безразлично ответил тот. — Я посижу здесь, вместе с милиционером.

На обратном пути Кузовков, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Не нравится что-то мне эта дамочка, жена Курашева…

Горяев и доктор промолчали. Следователь знал, каким неверным бывает порой первое впечатление. Никогда в своей работе он не основывался на этом… Нет сомнения, что человек в черной шинели потрясен. Он весь ушел в себя, с трудом сдерживаем отчаяние. Вряд ли это игра… Сознание собственной вины? Но в чем? Яд мог попасть в руки ребенка только по небрежности старших. Но только ли по небрежности? Что, если мальчику, хладнокровно все обдумав, дали смертельную дозу яда? Мешал жить беззаботно, хотели избавиться. Хотели? Может быть, хотела?.. Эта женщина так равнодушна к горю Курашева. Какова ее роль в том, страшном, что случилось? Преступный умысел или несчастный случай? Ошибка аптеки, ошибка родителей, давших мальчику яд вместо лекарства? Все может быть. Во всем нужно разобраться, исследовать каждый факт, каждую деталь…

Очевидно, все думали об одном, потому что Сорокин вдруг сказал:

— Судя по виду трупа, мальчик мучился не менее часа, а может быть, и два. Вероятно, его можно было спасти, но он бился один в пустом доме, больной, беспомощный…

Утром снова все собрались к одинокому дому у Медведь-горы. Курашев с посеревшим от бессонной ночи лицом понуро сидел на скамье. Его пришлось дважды окликнуть, прежде чем он пришел в себя. Пришли две соседки, которых еще вчера попросили присутствовать в качестве понятых при осмотре дома.

Последней явилась Зоя. Всем своим видом она старалась показать, что происшедшее ее не касается. Она тоже не спала всю ночь, но не потому, что думала о пасынке или о муже. Зоя была испугана. Она поняла, что за смерть Алеши спросят и с нее. И зачем она написала эту злосчастную записку? Ведь это значит, что лекарство мальчику дала именно она, мачеха.

Горяев снял печати и открыл дверь. Начался вторичный осмотр. Еще раз, теперь уже при дневном свете и с разных точек, был сфотографирован труп, каждая комната и весь дом снаружи. Доктор занялся своим делом. Надев резиновые перчатки, он снова тщательно осмотрел труп, отметил каждую ссадину, каждый синяк на худеньком, детском теле и все записал в протокол.

В столовой на столе лежала записка: «Алеша, мы ушли за покупками. Придем к обеду. Позавтракай, а часа через два обязательно прими лекарство. Мама». Тут же стояла большая фарфоровая чашка с остатками мутной жидкости на дне.

— А где пакет из-под лекарства? — спросил Горяев у Курашевой.

— Я не знаю, — заторопилась та, — Ваня, где пакет? Ты ведь оставил лекарство в пакете, не высыпал его в чашку?

— Нет, не высыпал… — сказал Курашев.

В белом пластмассовом шкафчике на стене хранились лекарства, но пакета из-под слабительного в нем не было. Зато доктор нашел там фаянсовую банку, содержимое которой очень его заинтересовало.

— Похоже, что это бертолетова соль, — пояснил он, — сильный яд. Картина отравления этим ядом очень напоминает ту, какую мы видим здесь.

Горяев осторожно осмотрел банку. На блестящем фаянсе были видны отпечатки пальцев. Он опылил следы красящим порошком, и они стали ярче, отчетливее.

— Игорь Петрович, я нашел пакет! — сказал, входя в комнату, лейтенант Кузовков, осматривавший дом снаружи.

Под окном столовой на земле лежал мокрый нераспечатанный пакет с аптекарской этикеткой «Глауберова соль».

Горяев позвал понятых и супругов Курашевых.

— Прошу удостовериться: пакет со слабительным найден под окном. Мы отметим это в протоколе, — сухо сказал он.

Горяев и Кузовков обошли дом. Стекло в одном из окон было разбито: через него вчера вечером Курашев проник в помещение. Остальные окна были плотно закрыты, между рамами лежала вата, щели в рамах были заклеены на зиму бумагой. Дверей в доме было две: одна с фасада, другая с надворья, которая вела в кухню.

Неширокая аллея, подходившая к двери в кухню, вела в глубь сада, где, огибая подошву горы, протекала мелкая и узкая речушка. Вдоль ее берега, густо поросшего орешником и колючим барбарисом, тянулась тропинка к обширному пустырю, за которым начиналась улица Гуляй-ветер.

Когда Горяев и Кузовков вернулись в дом, к калитке подъехала санитарная машина, чтобы увезти тело Алеши в прозекторскую на вскрытие.

6

ВОТ УЖЕ ДВА ЧАСА, как Зоя Курашева сидит в коридоре прокуратуры. Она ждет своей очереди. Два часа следователь допрашивает ее мужа. Целых два часа. И о чем можно говорить столько времени?

… — Скажите, Иван Сергеевич, — спрашивает Горяев, — вы знали, что жена плохо обращается с вашим сыном? Что вы сделали в защиту мальчика?

Этого вопроса Курашев ждал и боялся. Две нескончаемые бессонные ночи он задавал себе этот же вопрос и не находил на него ответа.

— Сын никогда не жаловался на мачеху… Конечно, я видел — это не то, что родная мать.

Следователь не дает ему уйти от прямого ответа.

— Простите, но вы не совсем точны. Вам говорил об этом пионервожатый из школы Алеши.

— Да, это правда… Но я предупреждал жену, мы даже ссорились с ней… Она все отрицала, говорила, что Алеша был непослушен, дерзил ей.

— Ну, а с сыном вы беседовали?

Мало, ах как мало беседовал он с сыном и как винит себя в этом!

— Алеша отмалчивался, когда я говорил с ним о мачехе. Вообще в последнее время мальчик был молчалив, замкнут. Несколько раз пробовал я поговорить с ним по душам, но разговора не получалось. Оторвался я от сына, этого себе простить не могу…

— Отобрали сына у хороших, любящих его людей, а у вас ему жилось много хуже…

Курашев молчит. Что может он ответить на эти прямые, жестокие слова? Это правда. Он виноват и не хочет искать себе оправдания.

— Оставим это пока, — говорит следователь. — Еще несколько вопросов. Какое лекарство вы дали сыну?

— Я спросил в аптеке слабительное. Мне дали глауберову соль. Сказали, что содержимое пакета надо растворить в полустакане воды.

— А что, у мальчика было плохо с желудком?

— Нет, на