Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 67

чтобы отшить Кирилла. Как сказал: «Ты моя на семь ночей». Как потом стояли в лифте, и он прижал к стене. Вспомнила, как мы занимались любовью, и у него выросли крылья. Как трогала их и не боялась. Как он шептал: «Ты прекрасна». Вспомнила, как сказала «люблю» на Лысой горе, и Купала забрал чувства. Как стала пустой — ходила, ела, спала, но не чувствовала. Как он не сдавался — готовил ужины, дарил цветы, водил на свидания, ждал. Всё это хлынуло разом — боль, радость, страх, любовь. Рыдала в пустом коридоре, закрыв лицо руками. Слёзы текли по щекам, нос заложило, в груди жгло, как будто кто-то разжигал костёр в замерзшем камине.

— Алиса? — раздался голос. Лена.

Она прибежала — растрёпанная, в домашних штанах с котами, в куртке наизнанку, в тапках на босу ногу. Волосы сиреневые торчат в разные стороны. Увидела меня, бросилась обнимать.

— Мне позвонила Марфа, — сказала она, гладя по спине. — Сказала, что вы попали в аварию. Что с тобой?

— В порядке. Ушибы.

— Ты плачешь, — Лена смотрела на меня. — Ты плачешь, Алиса. Это... это слёзы.

— Да, — вытерла лицо рукавом свитера. — Я чувствую. Всё.

— Лёд растаял?

— Не знаю, — всхлипнула. — Но я чувствую. Страх. Боль. Любовь.

— Любовь? — она улыбнулась сквозь слёзы.

— Да, — взяла её за руку. — Я люблю его. Очень. Так, что сердце колотится где-то в горле.

— Наконец-то, — Лена обняла крепче. — Наконец-то, дура.

В шесть часов вечера вышел хирург — мужчина лет сорока, усталый, в зелёной шапочке и очках. Снял перчатки, бросил в контейнер.

— Алиса Березина?

— Да, — вскочила со стула.

— Ваш друг выйдет из реанимации через час. Переломы стабильные, сотрясение лёгкое. Потеря крови — восполнили. Он будет жить.

— Спасибо, — выдохнула, и ноги подкосились. Лена подхватила под локоть.

— Но есть странное, — добавил врач. — У него на груди был компресс из трав. Какой-то... необычный. Когда мы сняли, раны начали затягиваться на глазах. Я тридцать лет в хирургии, такого не видел.

— Это Марфа, — сказала.

— Кто?

— Соседка. Бабка-шептуха. Кикимора на пенсии.

Врач посмотрел на меня, потом на Лену, потом на моё запястье с белым ожогом. Покачал головой.

— Я не комментирую, — сказал он. — Но если ваша соседка захочет поделиться рецептом — будем благодарны. Пациенты с такими ранами... они редко выживают. А он выжил.

Он ушёл. Села на стул.

— Марфа приносила компресс? — спросила Лена.

— Наверное. Она умеет. У неё бабка была ведьма.

— Значит, он выживет?

— Да, — закрыла лицо руками. — Выживет.

В семь вечера меня пустили в палату. Я вошла — маленькая, светлая, с казёнными стенами цвета яичного желтка. Окно выходило на больничный двор, где стояли две скамейки и чахлый клён. В палате пахло лекарствами, стерильным бельём и чем-то сладким — может, капельница.

Яр лежал на кровати, бледный, с повязкой на голове, с капельницей в руке, с монитором, который пикал в такт его сердцу. Глаза закрыты, ресницы дрожат.

— Яр? — позвала тихо.

Он открыл глаза. Карие, тёплые, живые. Посмотрел на меня и улыбнулся — той же улыбкой, что в первую ночь, когда сказал «я твой должник».

— Алиса, — голос слабый, хриплый, с придыханием. — Ты жива.

— Я жива, — села на стул рядом, взяла его за руку. — Дура. Ты чуть не умер.

— Не умер, — он сжал пальцы. — Ты сказала «люблю».

— Сказала.

— Повтори.

— Сначала вылезай из больницы. Потом поговорим.

— Повтори, — он посмотрел с мольбой. — Я пятьсот лет ждал этих слов. Могу подождать ещё минуту, но лучше сейчас.

Наклонилась, поцеловала его в губы. Долго, нежно, со вкусом слёз и крови (губа у него была разбита). Чувствовала его дыхание, его тепло, его пульс — там, где мои губы касались его кожи.

— Я люблю тебя, Яромир, — сказала, отстранившись. — Даже когда ты разбитый, даже когда ты воняешь больницей, даже когда ты меня бесишь своей настойчивостью. Я люблю тебя.

— Я тоже, — он выдохнул, закрыл глаза на секунду, потом открыл. — Значит, я не умер. А где мой геройский орден? Я вытащил тебя из машины, я не отключился, я...

— Вот тебе орден, — протянула рулон туалетной бумаги с тумбочки. — Сам себя вытирай.

— Жестоко, — он усмехнулся.

— Это любовь.

— Тогда я согласен.

В восемь вечера в дверь постучали. Вошла Марфа — в ситцевом халате (сегодня в подсолнухах), с огромной сумкой через плечо, в войлочных тапках. Из сумки торчали пучки трав, пузырьки и какой-то свёрток.

— Я к вам, — сказала, оглядывая палату. — Порядок? Травы принесла. Компрессы, настойки, отвары. Врачи пусть не лезут.

— Марфа, — подошла к ней. — Врач сказал про компресс. Спасибо. Он сказал, что такого не видел.

— А чего ему видеть? — она фыркнула. — Он молодой. Моя бабка такие компрессы делала ещё при царе Горохе. Не городи, говорит, огород.

Она достала из сумки пузырёк с мутной жидкостью и свежие бинты, намотанные на деревянную катушку.

— Заговорённый компресс. С полынью, зверобоем и крапивой. Пусть медсёстры накладывают два раза в день.

— Вы не могли бы его наложить сами? — спросил Яр с кровати. — Медсёстры будут кривиться и шептаться. А я устал от их шепота.

— Кривиться — их право, — Марфа подошла к нему. — А лечиться — твоё. Лежи смирно.

Она сняла старую повязку (медсёстры наложили обычный бинт), осмотрела раны. Видела — на груди у Яра красовались синяки и ссадины, но некоторые уже затянулись тонкой розовой кожицей.

— Молодец, — сказала она. — Хорошо идёт. Через три дня встанешь. Через неделю — забудешь, что болело.

— Вы волшебница, — улыбнулся Яр.

— Кикимора, — поправила она. — Но разницы мало. Главное — результат.

Она наложила новый компресс, что-то шепча под нос. Не разобрала слов — но они были древние, как этот мир, как Навь, как Калинов мост.

— Готово, — сказала она, завязывая бинт. — Теперь лежи и не дёргайся.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше носки верни — я для вашей двойни вяжу, не пропадать же добру.

Она ушла, пообещав принести завтра