Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 64

— Абсолютно, — он кивнул. — Я решил, что девушка продала свою душу демону за возможность говорить с кем угодно, где угодно. И что теперь её душа живёт в этой коробочке.

— И что ты сделал?

— Положил на место и ушёл. Решил, что не хочу иметь дело с демонами, которые крадут души.

— Но ты сам был демоном.

— Вот именно, — он рассмеялся. — Я боялся сам себя.

Я не сдержалась. Смех вырвался сам собой — тихий, короткий, но настоящий. Я прикрыла рот рукой, но поздно. Внутри что-то дрогнуло — не жар, а лёгкое, тёплое, как солнечный зайчик.

— Ты смеёшься! — Яр смотрел на меня с изумлением. — Ты смеёшься, Алиса!

— Это не смех. Это...

— Что?

— Не знаю, — я опустила руку. — Просто... ты смешно рассказываешь.

— Ты улыбнулась. И засмеялась. Два раза за день.

— Не считай.

— Буду считать. Каждый раз.

Колесо поехало вниз. Я смотрела на него, он — на меня. Внутри было странное чувство — не тепло, не жар, а что-то мягкое, как пух. Я не могла его назвать, но оно было.

В три часа дня мы вышли из парка и пошли к реке. Ветер дул с воды, пахло сыростью, рыбой и свободой. По набережной гуляли люди — мамы с колясками, влюблённые, пенсионеры с хлебом для уток. Чайки кружили над головой, кричали, пикировали за крошками. Яр купил мороженое — пломбир в вафельном стаканчике, мой любимый. Протянул мне.

— Твоё любимое, — сказал. — Ты говорила. В тот вечер, когда мы сидели на кухне и ты рассказывала про детство.

— Ты запомнил?

— Я запоминаю всё, что ты говоришь.

Я взяла мороженое. Холодный вафельный стаканчик обжигал пальцы. Я лизнула — сладко, тает на языке, пахнет ванилью и чем-то ещё, как из детства, когда мама покупала мне такое же в парке.

— Ну? — спросил он.

— Вкусно.

— Ты даже не улыбнулась.

— Я уже улыбалась сегодня. Достаточно.

— Достаточно не бывает, — он откусил своё мороженое — шоколадное. — Я хочу видеть твою улыбку каждый день.

— Не проси невозможного.

— Ты уже сделала невозможное. Ты улыбнулась. Ты засмеялась.

Мы шли по набережной. Я смотрела на воду, на чаек, на отражение облаков в реке. Яр держал меня за руку. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, и я чувствовала их — не умом, а кожей. На минуту я закрыла глаза и представила, что мы обычная пара. Что нет никакого проклятия, никакого Купалы, никакой пустоты внутри. Просто мужчина и женщина, гуляющие по набережной в сентябрьский день.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Я, кажется, начинаю... привыкать к тебе.

— Что? — он остановился.

— Привыкать. К твоему присутствию. К тому, что ты рядом. К тому, что ты варишь кофе по утрам и жаришь яичницу. К тому, что гладишь Кощея и разговариваешь с ним. К тому, что рассказываешь сказки перед сном.

— Это любовь, — сказал он.

— Нет, — я покачала головой. — Я не чувствую любви. Я не знаю, что это. Но мне... не холодно рядом с тобой.

— Не холодно?

— Да. Раньше было холодно. Внутри. Как будто я в Нави. А сейчас — нет.

— Это прогресс, — он улыбнулся. — Огромный прогресс.

— Может быть.

Мы пошли дальше. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Чайки кричали. Где-то играла музыка — уличный музыкант на саксофоне выводил грустную мелодию, от которой щемило в груди. Я смотрела на закат и думала о том, что красота — это просто картинка, если её не с кем разделить.

— Яр, — сказала.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сдаёшься. За то, что водишь меня на свидания. За то, что терпишь меня.

— Я не терплю, — он сжал мою руку. — Я люблю.

— Даже такую?

— Такую — особенно.

В семь вечера Яр приготовил ужин — макароны с сыром, салат из свежих овощей, чай с мятой. На столе горели свечи — те самые, красные. Я села напротив, смотрела на огонь. Пламя мерцало, отбрасывало тени на стены, пахло воском и уютом.

— Ты зажёг свечи, — заметила.

— Хотел создать атмосферу.

— Атмосфера не нужна. Я всё равно не чувствую.

— Чувствуешь, — он пододвинул мне тарелку. — Просто не признаёшься.

— Я не вру.

— Ты не врёшь. Ты боишься.

Мы ели молча, но молчание было не тяжёлым, а уютным. Как в старые времена, когда мы сидели на этой же кухне и он учился готовить пиццу с ананасами. Я смотрела на него — на его руки, на его лицо, на то, как он улыбается, когда я беру вилку. И внутри что-то шевелилось. Не любовь. Но что-то, что могло ею стать.

— Алиса, — сказал он, когда мы закончили.

— Мм?

— Можно тебя обнять?

— Ты спрашиваешь разрешения?

— Теперь да. Раньше я делал что хотел. Но теперь ты не демон, а человек. И я не демон, а человек. Мы оба люди.

— Странные люди, — я усмехнулась.

— Самые нормальные.

Я кивнула. Он обнял меня. Тепло, крепко, но не больно. Я положила голову ему на плечо, почувствовала запах дыма и мяты — он не исчез, даже когда он стал человеком. Я закрыла глаза и слушала его сердцебиение — ровное, сильное, как прибой.

— Яр, — сказала.

— Что?

— Ты не боишься, что я никогда не оттаю?

— Боюсь, — он погладил меня по спине. — Но я умею ждать. Пятьсот лет — хорошая тренировка.

— А если я оттаю через год? Или через десять?

— Буду ждать десять.

— А если никогда?

— Буду любить тебя такой. Холодной. Это лучше, чем быть одному.

— Ты странный.

— Я нормальный. Это мир странный.

Я закрыла глаза. Внутри было тихо, но не пусто. Как в комнате, где кто-то только что был — осталось тепло от его присутствия.

В десять часов вечера я легла в кровать. Яр остался в гостиной — он сказал, что хочет почитать, но я знала: он даёт мне пространство. Кощей запрыгнул на подушку, свернулся клубком.

Я заснула быстро — устала за день. Сон пришёл сразу, тяжёлый,