Шёл солдат... - Автор неизвестен--народные сказки Страница 6

Жил на свете такой царь, Петром звали, а по прозвищу Великий.

В одно время поехал он на охоту зверьё ловить. А Пётр, надо сказать, в царскую одёжу не любил рядиться, всё больше простую носил.

Вот едет он лесом всё далее и далее и заплутался. Пристигла его в лесу тёмная ночь.

А тут — ещё беда! — напал на него медведь и растерзал его охотную собаку.

Опечалился царь Пётр.

«Эх, — думает, — остался я теперь ни при чём!»

Ну и закружил Пётр в тёмном лесу.

Всю ночь кружил, а лесу конца-края нет.

Выехал Пётр на маленькую полянку и вдруг видит: сидит на пеньке солдат.

«Ага, — думает Пётр, — солдат-то мой!»

Пётр одним только глазом глянул на его одёжку-обувку и уже знает, какого он полка.

А солдат этот в бегах был, в лесу прятался.

— Здравствуй, служивый, — говорит ему Пётр.

— Здравствуй, не знаю, кто ты таков, — отвечает солдат.

— А я из царской свиты. Поехал с царём на охоту да и отстал, с дороги сбился. А ты откуда? Куда путь держишь?

— Тебе-то что за надобность, откуда я да куда? — говорит солдат.

— Да я по простоте спрашиваю, — говорит Пётр. — Может, дорогу мне покажешь.

— А я сам с дороги сбился, — говорит солдат. — Домой на побывку ходил да и заплутался в этом лесу.

— Ну, пойдём, будем вместе дорогу искать, — говорит Пётр. — Авось выберемся.

И отправились. Пётр — на коне, а солдат — пеший.

— Тебя как звать-то? — спрашивает царь.

— Меня — Петром, — отвечает солдат. — А тебя?

— А меня Петрушей, — говорит царь.

— А по батюшке как? — спрашивает солдат.

— А по батюшке Алексеич, — отвечает царь.

— И меня Алексеич, — говорит солдат. — Значит, мы с тобой полные тёзки.

— А ты откуда родом? — спрашивает царь.

— Оттуда-то.

— Ну и я тоже. Значит, мало что тёзки, а ещё и земляки. А что, земляк, — говорит ему царь Пётр, — как тебе в полку служится?

— Служба-то ничего, — говорит солдат, — да полковник больно зол: чуть что не по нём — сейчас драться. Пуговицу вот потерял, так он меня за эту пуговицу му́кой замучил. Каждый день бил. Хоть плачь. Хоть беги.

— А ты, верно, и сбежал? — говорит царь.

Солдат и признался тут, что он бежавший.

— Да ты не робей. Царь, может, и простит, — говорит Пётр.

А потом спрашивает:

— А кто у вас полковник, кто ротный?

Солдат ему всё толком и доложил: кто ротный, кто полковник.

— А как, служивый, у вас в полку пища? — спрашивает Пётр. — Говядины по скольку варят? По уставу в котёл кладут?

— Про устав одна слава идёт, — говорит солдат, — а говядина мимо плывёт.

Пётр только головой покачал.

— А кашу крутую варят? — опять спрашивает.

— Какое там крутую! — говорит солдат. — Крупинка от крупинки на версту, на ложку и не поймать.

— Да, плохая ваша жизнь, — говорит Пётр. — Я и сам сбежал бы от такой жизни!

Долго ли, мало ли плутали они по лесу и увидели преогромную сосну.

— Ну-ка, тёзка, — говорит Пётр солдату, — подержи моего коня, а я заберусь повыше, посмотрю, не видать ли где огонька.

Забрался Пётр на самую вершину, поглядел туда, сюда: всюду тьма непроглядная, только в одной стороне далеко-далеко огонёк светится, может, в деревне где или в избушке лесничего.

Слез Пётр на землю, вскочил на коня и говорит:

— Садись, служивый, и ты, мой конь сильный, двоих увезёт.

А солдат не соглашается.

— Нет, — говорит, — я уж лучше пешком.

Так и двинулись в путь, конный да пеший, два товарища.

Долго ли, коротко ли — выехали к огоньку.

Видят, стоит дом. Все окошки тёмные, а одно — наверху — светится.

Дом высоким забором обнесён, нигде ни входа, ни выхода.

Постучались они. Стоят, ждут. Никто на стук не отвечает.

Солдат и руками, и ногами в ворота колотит. А всё равно никто на стук не выходит, никто не открывает. Только огонёк в верхнем окошке погас.

«Ох, недоброе это место», — думает солдат.

А потом говорит:

— Послушай, тёзка, подсади-ка ты меня. Я через тын перелезу.

Так и сделали. Перелез солдат через забор и открыл ворота.

— Пожалуйте, — говорит Петру, — хлеба-соли откушать, в тепле согреться.

А сам взбежал на крыльцо и давай в дубовую дверь стучать.

— Эй, кто тут есть? — кричит.

Слышат, зашевелился кто-то в доме.

Вышла к ним старуха с фонарём в руках.

— Ты что же, старая, добрым людям не открываешь? — кричит на неё солдат.

— Ах вы мои родимые! — говорит старуха. — Напугали вы меня. Одна я в целом доме. Хозяина нет, на охоту уехал. А место здесь дикое, сами видите, всякий тёмный люд бродит, вот и запираюсь.

— Ладно, ладно, ты зубы не заговаривай, — говорит солдат. — Куда коня ставить?

— Да ставьте, родимые, под навес, тут и ясли, и сено есть.

Солдат привязал коня, дал ему корму и в избу без спросу идёт.

Пётр за ним.

— Ну, старая, — командует солдат, — подавай, что у тебя есть, мне и моему другу Алексеичу.

Старуха видит, что он шибко на неё наступает, спорить не стала, собрала из горшков да котлов остатки — и на стол. У солдата только аппетит разжёгся.

— Не больно-то для гостей ты расщедрилась!

А старуха жалостно так говорит:

— Милые вы мои, нет у меня ничего. Что наготовила — хозяин с собой увёз, а я на пустых щах весь день сижу.

— Врёшь ты, старая, — говорит солдат, — да я не верю. Может, друга моего, Алексеича, и проведёшь, а я не зря в солдатах служил, меня не обманешь. Вот сейчас я сам посмотрю, что у тебя есть.

Открыл он печку и достал оттуда на сковороде жареного гуся.

— Ах ты старая карга! — закричал солдат. И с кулаками на старуху.

— Оставь ты её! — говорит Пётр. — Чего со старухой связываться!

— Эх, Алексеич, — говорит солдат, — пропадёшь ты со своим смиренством.

Потом пошёл к поставцу, открыл и давай снимать с полок вино, и пироги, и хлеб белый.

Сели они за стол, стали угощаться. Наелись, напились, что было у старухи жарено-варено, — всё съели.

— Ну, старая, готовь ночлег, — говорит солдат. — Не видишь, мой друг Алексеич спать хочет.

— А идите, дорогие гости, на чердак, на сеновал, — говорит им старуха. — Там вам и тепло будет, и мягко.

— Это что же, для гостей и угла в доме нет? — говорит солдат. — А в другой