Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева Страница 6

Миссис Грант застыла на верхней ступени, сцепив пальцы на белоснежном фартуке. Её глаза были пугающе красными, а лицо каменным, как у изваяния скорби, пока она не увидела меня. Рядом Мэри — бледная, с растрепанными локонами, которые выбились из-под чепца, — всхлипнула так громко, что Норт, стоявший за её спиной, вздрогнул и поспешно отвел глаза.

И посреди этого домашнего караула возвышался герцог Кларенс. Он не стал ждать, пока я поднимусь. Он шагнул навстречу, прежде чем я успела открыть рот, и сгрёб меня в охапку с такой бесцеремонной силой, что у меня в груди что-то хрустнуло.

— Черт побери, леди Сандерс! — пророкотал он мне прямо в ухо, едва не сбив с головы остатки моей прически. — Я уж думал, мне придется брать этот проклятый Ньюгейт приступом!

Он отстранился так же внезапно, как и обнял. Оглядел меня коротким, оценивающим взглядом, так капитан осматривает судно, вышедшее из тяжелого шторма.

— Жива, цела, на плаву. Хорошо. — И тут же без тени светской грации, добавил: — Я Форду проиграл дюжину бутылок старой мадеры. Ставил на то, что этот сухарь продержит вас до полудня, просто чтобы досадить мне.

Он нахлобучил шляпу, стискивая в кулак кожаную перчатку с такой силой, будто готовился к драке.

— Раз вы дома, я откланиваюсь. Мисс Мэри, присмотрите за хозяйкой, она выглядит так, будто её переехал почтовый дилижанс!

Когда карета герцога, громыхая, скрылась за углом, воцарилась странная, звенящая тишина. Финч, до этого момента старавшийся слиться с кирпичной кладкой дома, негромко произнёс:

— После того как я известил лорда Бентли, я счел своим долгом написать и Его Высочеству. Он ваш деловой союзник, и я надеялся… — он замялся, глядя на свои начищенные ботинки. — Я не рассчитывал, что он примет это с таким… рвением.

— Он помог, мистер Финч, — сказала я, глядя на своего помощника. — Помог так, как умеет только он. Благодарю вас. За всё, что вы сделали ради меня.

Финч густо покраснел, неловко поклонился, вручил Джейн одеяло и накидку и поспешил прочь. Я смотрела ему вслед и думала о том, что настоящие столпы моего мира — это те, кто всегда оказывается рядом в самую темную минуту.

Лишь когда он скрылся из виду, я обернулась к дому.

Миссис Грант по-прежнему стояла у крыльца, сложив руки на белоснежном фартуке, и ждала с тем лицом, которое она умела держать в любых обстоятельствах: ровным, невозмутимым, хотя глаза выдавали её с головой.

— Миссис Грант, — сказала я, — благодарю вас, ваша поддержка была весьма кстати. И передайте, пожалуйста, мою благодарность Бриггсу.

Она кивнула и немедленно повернулась к Джейн:

— Воду для ванны. Живо.

Джейн исчезла в доме, и через мгновение они обе скрылись за дверью. Мы с Мэри тоже поспешили следом. Я кожей чувствовала, как вести о моём возвращении уже летят по Кинг-стрит, обрастая нелепыми подробностями с каждым шагом, и меньше всего мне хотелось стать предметом обсуждения для лакеев из соседних особняков.

— Миледи, подать чай в малую гостиную? — осведомилась миссис Грант, едва я переступила порог. Она уже забирала мой ридикюль, возвращая дому привычный ритм.

— Да, будьте добры.

Пока наверху Джейн и юный помощник с грохотом возились с вёдрами, я прошла в гостиную. Мэри тенью проследовала за мной. Устроившись на диване, я взяла фарфоровую чашку, которую миссис Грант поставила передо мной, отпила горячий, крепкий чай, именно такой, какого не хватало в холодной камере Ньюгейта, и спросила:

— Мэри, я не видела Дика. Он не вернулся?

— Нет, миледи. — Она помолчала секунду.

— Как появится, скажи, что хочу видеть.

— Да, миледи. — Мэри чуть помедлила, потом добавила: — Про вас написали в газетах. Про арест. И писем пришло много.

— Принеси.

Она принесла стопку писем, перевязанную тонкой бечёвкой, поставила на столик и вернулась в кресло. Я же, развязав узел, начала их бегло просматривать, и с каждым вскрытым листком гостиная наполнялась ароматом изысканного предательства. Это были те же руки, которые ещё неделю назад выводили моё имя со льстивым придыханием, зазывая на чай, конные прогулки или закрытые музыкальные вечера.

Миссис Прю извещала на плотном велене, что «внезапное и прискорбное нездоровье в кругу домочадцев» вынуждает её отложить чайный приём на неопределённый срок. Леди Гилл, чьё письмо было запечатано опасно-тонким слоем воска, «глубоко сожалела, что нынешние обстоятельства диктуют ей крайнюю осмотрительность в выборе светских знакомств». Ещё несколько конвертов в том же духе — безупречный почерк, каллиграфические росчерки и ледяная вежливость, которая бьёт наотмашь именно потому, что прячется за маской благопристойности.

Я читала эти строки, чувствуя на пальцах шероховатость дорогой бумаги, и усмехалась. Именно этого и следовало ожидать от людей, чья дружба весила ровно столько, сколько стоила чужая репутация. В Лондоне добродетель была товаром, а мой арест мгновенно обрушил цену на всё, что было связано с именем леди Сандерс.

— Миледи, — осторожно подала голос Мэри, — вам неприятно?

— Ничуть, Мэри. Напротив, это весьма экономит время. Теперь я точно знаю, чьи приглашения мне более не доведется вскрывать.

Мэри поджала губы, едва сдерживая улыбку, а я потянулась к последнему конверту.

Дорогая бумага с тисненым вензелем, который я узнала бы и с закрытыми глазами. Графиня Уэстморленд писала лаконично, без натужных предисловий. Она выражала надежду, что это письмо застанет меня уже в кругу домашних, а «досадное недоразумение» осталось в прошлом. Ни единого слова об аресте, ни тени сомнения — просто «жду вас у себя, как только ваши силы позволят нанести визит», словно последние сутки были не более чем затянувшейся грозой, не стоившей упоминания.

Я сложила письмо и некоторое время держала его в ладонях, чувствуя пальцами безупречную гладкость бумаги. Такая поддержка стоила дороже любых клятв. Вот она пропасть между случайными знакомцами и истинными союзниками. И обнаруживается она именно тогда, когда мир вокруг тебя начинает рушиться.

Ванна была готова к тому времени, как я осушила чашку. Я поднялась к себе, разделась и без сожаления бросила на стул платье от мадам Лефевр. Тонкий шёлк, ещё вчера казавшийся верхом изящества, теперь был пропитан вонью Ньюгейта и холодом Боу-стрит; он казался мне чужим, ядовитым, чем-то, от чего нужно избавиться прежде, чем зараза проникнет под кожу.

Я шагнула в воду. Горячая волна обожгла плечи, и я замерла, почти не дыша, пока тело не привыкло к жару. Я смывала