Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин Страница 58

Загорулько Михаил Иванович, тридцать один год.

Тракторист первого класса, в колхозе с шестьдесят девятого, то есть с шестнадцати лет. Единственный человек в бригаде, который может объяснить, как делать, руками, без слов, за четыре минуты.

Живёт с матерью на второй улице.

Мать, Прасковья Тимофеевна, шестьдесят два года, работала на ферме, вышла на пенсию в восемьдесят первом, сейчас держит корову и двенадцать кур.

Отец умер в семьдесят третьем.

В том же году, что и мой, только не под трактором, а от туберкулёза, и это в селе помнили и Мишке в детстве, я думаю, доставалось.

Женат он не был.

Была история в семьдесят пятом — девушка из Заречного, всё шло к свадьбе, и не сложилось, и почему не сложилось, я так и не выяснил ни в первой жизни, ни во второй.

Спрашивать нельзя.

Я один раз попробовал — в восемьдесят третьем, по пьяному делу, — и Мишка тогда посмотрел на меня, налил и заговорил про другое, и я больше не пробовал.

Она уехала в Барнаул в семьдесят шестом.

Замужем, двое детей, приезжает к матери раз в год, и когда она приезжает, Мишка на эту неделю становится очень весёлым.

Про это в селе знают все и не говорят.

Пьёт он с двадцати лет.

Пьёт он не как Гуров пил и не как Гнидин пьёт — не запоями. Он пьёт как пьёт половина мужиков этого возраста: по субботам, на всех поводах, и в ноябре-декабре чаще.

И останавливается.

К тридцати одному году он ещё останавливался. У него не было утренней, он не пропускал работу, и в мастерской он всегда был в форме.

Я знаю, что он умрёт рано.

Я это знаю с апреля восемьдесят второго, и я не знаю года, и я за два с половиной года не придумал ни одного способа с этим что-нибудь сделать.

Способов, если разобраться, три.

Первый — сказать прямо. Это исключено: он сочтёт, что я его учу, и обидится, и правильно сделает, потому что человек в тридцать один год, работающий как он и не имеющий ни одного прогула, никаких оснований для нотации не даёт.

Второй — не наливать. Это смешно.

Третий — тот, который сработал с Гуровым: дать человеку дело, за которое он держится.

С Гуровым сработала кузница.

А у Мишки дело уже есть, и он в нём лучший в бригаде, и это ничего не меняет.

Письмо пришло двадцать девятого ноября.

Про то, что пришло письмо, я узнал не от него.

Мне доложила мать: почтальонша Дуся, разнося, обмолвилась Прасковье Тимофеевне, что Мишке пришло письмо из армии, и Прасковья Тимофеевна на другой день обмолвилась матери на ферме.

В селе это событие.

Письма из армии приходят редко и читаются вслух: Сорокина в августе обошла с Генкиным письмом семь дворов, и на седьмом читала уже наизусть, и это норма.

Мишка не прочитал никому.

Он не прочитал его матери. Он не прочитал его в мастерской. Он про него вообще не обмолвился ни разу, и если бы не Дуся, никто бы и не узнал.

Он его носил.

Я это увидел в первых числах декабря, случайно, у печки: он полез в нагрудный карман телогрейки за папиросами и вместе с пачкой вытащил конверт, посмотрел на него и убрал обратно.

Конверт был мятый.

Он был мятый и потёртый по сгибу, как бывает у бумаги, которую вынимают и убирают по многу раз, и я тогда прикинул и понял, что он его носит уже неделю.

Носил он его две.

Я попробовал спросить.

Попробовал я через несколько дней, у той же печки, когда мы сидели вдвоём и ждали, пока Сомов найдёт манжету.

— От Кольки, что ли?

Мишка не сразу понял.

— Чего?

— Письмо.

Он посмотрел на меня.

Смотрел он секунды две, и за эти две секунды у него на лице ничего не отразилось совершенно, и это само по себе было ответом, потому что у Мишки всегда всё на лице.

— От Кольки.

— Ну и как он?

— Нормально.

— Служит?

— Служит.

И взял ключ на девятнадцать, который ему был совершенно не нужен, и стал его вертеть.

Я не стал продолжать.

Больше я его не спрашивал.

Через две недели, в середине декабря, конверт из кармана исчез — я это тоже заметил, — и куда он его дел, я не знаю: то ли выбросил, то ли положил дома.

Что в этом письме было, я не узнал никогда.

Не узнал я этого ни в декабре, ни в восемьдесят пятом, когда Дробот вернулся, ни потом, и я его об этом никогда не спрашивал, и он мне никогда не рассказывал.

Я его даже не видел вблизи.

Я видел мятый конверт в руке у человека, который полез за папиросами, — и всё, и на этом мои сведения кончаются.

Так что тут я вам ничего рассказать не могу.

Зато я могу рассказать про то, что было в те же две недели.

Первое.

Мишка в декабре стал чаще ходить к Славке Клюеву.

Славка после восьмого класса в девятый не пошёл: посидел в сентябре две недели и бросил, и Клюев на это махнул рукой, и Славку взяли в мастерскую учеником слесаря к Сомову.

Мишка ходил к нему с июля.

Ходил он через мастерскую, будто по делу, задерживался на десять минут, показывал руками и делал вид, что случайно.

А с декабря стал задерживаться на полчаса.

С декабря он стал ему давать конкретные вещи: разбери вот это, собери обратно, а теперь скажи, чего не хватает. И спрашивал потом. И один раз при мне поправил его довольно резко, а через минуту сам же и объяснил, почему резко.

Славка к нему прилип.

К февралю Славка ходил за Мишкой хвостом, и Сомов на это ворчал, но не мешал, потому что Сомов не дурак.

Второе.

В декабре Мишка спросил у меня одну вещь, и спросил он её так, будто это ничего не значит.

Сидели мы опять у печки.

— Петь.

— Ну.

— А вот если человек два года не был.

— Где не был?

— Ну вообще. В армии. — Мишка смотрел в печку. — Он же меняется?

Я подумал.

— Меняется.

— Сильно?

— По-разному. Санька вон изменился.

— Санька — это другое.

— Другое, — согласился я.

Он помолчал.

— Он же в город