АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер Страница 53

— Итак, господа, — произнес он, почесывая под бородой. — Что за дело, ради которого порядочному художнику не дают спать? И почему мой шлепанец левый, а не правый? Это вы его надели?

— Это вы сами, Григорий Богданович, — вежливо заметил я.

— Значит, я еще сплю и вижу вас во сне. Очень реалистичный кошмар. Сейчас ущипну себя и проснусь.

Он демонстративно ущипнул себя за руку, поморщился и вздохнул.

— У нас к вам, Григорий Богданович, дело деликатного свойства, — начал я, выждав паузу, пока поток его жалоб не иссяк. — И мы готовы щедро его оплатить.

— Щедро? — Он приподнял бровь. — Это слово я люблю. Но продолжайте. В моей практике «деликатное свойство» обычно означает, что кто-то хочет снять даму без одежды. Или господина без одежды, что хуже. В этом городе все какие-то извращенные.

— Не в этом дело, — возразил я, делая над собой усилие, чтобы не засмеяться. — Речь о фотографических пластинках. Точнее, об отпечатках.

— А, понятно. Порнографическая коллекция. Хотите карточки парижских красоток? Так я их не держу, у меня городское заведение, с меня исправник глаз не спускает!

— У вас есть снимки двух человек, — вмешался Митяй, вспомнив свою роль. — Которых вы снимали по поручению Германа Петровича, судебного следователя.

— Ах, вот отчего мне ваше лицо показалось знакомым! — всплеснул руками фотограф. — Это вы мне в участке кофий приносили, верно?

— Я здесь по поручению Германа Петровича, — стрельнув на меня глазами, быстро сказал Митяй. — Для дела нужно, чтобы вы сделали копии фотокарточек Сычева И Никифоровой.

Митяй сказал это без должной уверенности, за что фотограф тут же уцепился. Он прищурился и ткнул в Митяя пальцем.

— По поручению, говорите? — подозрительно проскрипел он. — А ну-ка покажите мне предписание! Или что там за документ вам выдают эти ваши судейские? Ордер?

— Господин Штерн, вы что, хотите продолжить этот разговор в участке? — Митяй попытался грозно свести брови, но фотограф уже закусился.

— Очень страшно! — он сделал большие глаза и постарался натянуть полу своего «халата» на полосатую штанину. — Если ты и правда явился сюда по поручению Германа Петровича, то в следующий раз ему скажи, чтобы он тебе в сопровождение городовых выдавал, а не этого юного прохвоста…

— Ладно, вы нас раскрыли. Мы не от полиции, — понизив голос, сказал Митяй. — Это просьба лично от меня. И от господина Голенева. Мы ведем частное расследование.

Господин Штерн откинулся в кресле и захохотал. Смеясь, он хлопал себя по коленям, отчего поднялась туча пыли из халата.

— Частное расследование! Ох, уморили! Мальчики начитались Габорио! Два гимназиста, один в отцовском пальто, другой в дядином сюртуке, идут на подвиг! Скажите еще, что вы наследники какого-нибудь состояния, а преступники — злые опекуны!

— Наследство ни при чем, — сказал я, выступая вперед. — Но расследование наше настоящее. И помощь ваша нужна нам по-настоящему.

— И в чем же эта помощь? — поинтересовался фотограф, перестав смеяться, но глаза его блестели злорадно.

— В вашей картотеке, — сказал я, — должны быть фотографии этих людей. Чтобы продолжить расследование, нам нужны отпечатки. Герману Петровичу приказали не заниматься этим делом, но эти люди — преступники. И если ничего не предпринять, то их очень скоро выпустят из тюрьмы.

Воцарилось молчание. Господин Штерн перевел взгляд с меня на Митяя, затем обратно.

— Очень интересно, — произнес он наконец. — А теперь послушайте меня, молодые люди. Если Герман Петрович узнает, что я выдаю его изображения посторонним лицам, без его согласия… — он развел руками, — то моя репутация будет погублена. А у меня, между прочим, жена-актриса в Казани, которая ждет денег! И гимназическая приятельница в Саратове, у которой муж держит трактир! И долги! Долги, господа, у меня тоже есть!

— Никто не узнает, — пообещал Митяй.

— Все так говорят! — взвизгнул фотограф. — «Никто не узнает, Григорий Богданович, всего два отпечатка, ваша судьба не пострадает». А потом оказывается, что карточка губернатора с любовницей расходится по всему городу, как семечки по ярмарке, и спрашивают с меня!

— Здесь другое, — возразил я. — Эти люди — преступники. Но если мы ничего не предпримем, то они могут уйти от наказания. Подумайте о том, что вы можете помочь разоблачить злодеев. И никто, клянусь честью, не узнает, откуда у нас эти снимки.

Фотограф молчал. Он перестал ерзать и шутить.

— Честь, говорите, — пробормотал он. — Честь — это хорошо. Но знаете ли вы, что вы просите? Это, молодой человек, называется нарушением профессиональной этики. И не только этики. Если дойдет до вашего дяди… — он покосился на Митяя, — то меня могут лишить разрешения на работу. А на что я буду жить? Снимать свадьбы задарма?

— Дядя не узнает, — тихо сказал Митяй. — И полиция не узнает. Это останется между нами.

— Ах, «между нами»! — передразнил фотограф. — Сколько раз я это слышал. Знаете, кто еще говорит «между нами»? Шулера в клубе приказчиков, когда заманивают простака играть по маленькой. А потом простак выходит без штанов. Это не аргумент.

— А если не бесплатно? — спросил я. — Мы заплатим.

— Сколько? — деловито поинтересовался фотограф.

— Пять рублей, — сказал я.

Он фыркнул.

— Пять рублей за предательство профессиональной тайны? Вы, юноша, дешево цените мою репутацию. Я вам не уличный дагерротипист, снимающий прохожих за двугривенный на ярмарке. Пять рублей! Смешно. За такую сумму я даже с лежанки не встану. И не встал, если вы заметили, я все еще мечтаю, чтобы вы ушли.

— Десять, — сказал Митяй.

— Торг неуместен, — отрезал фотограф. — Я не продаюсь. Мой архив — мой замок. Я его крепость. Идите вон.

Он встал, запахнул халат и с достоинством проследовал к столу, где стоял остывший самовар. Плеснул в стакан спитого чаю, но пить не стал — просто зачем-то помешал ложечкой, бренча по мутному стеклу.

Я оглядел стену с развешанными на ней фотокарточками. Некоторые были подписаны замысловатым вензелем Штерна. На некоторых значилась другая фамилия — Дортенберг. И с этих работ смотрели высоколобые профессора. Из разговора, манеры общения и всего окружения фотографа я почерпнул информации достаточно, чтобы у меня появилась идея, как можно переломить упрямство Штерна.

— Григорий Богданович, — начал я, не оборачиваясь. — Скажите, как давно вы фотографируете?

— Тридцать два года, — буркнул он. — Начал еще в Казани. Учился у мастера Дортенберга. Потом Москва, потом Нижний, потом это захолустье. А что?

— Тридцать два года, — повторил я задумчиво. — Это огромный срок. Вы, должно быть, знаете о светописи все. Вы не просто фотограф, вы художник. Ваш учитель Дортенберг, если не ошибаюсь, снимал для Казанского университета портреты профессоров. Это была целая эпоха.