Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 53

— Не плачьте, — сказала я. — Всё хорошо. Он жив. Я жива. Купала доволен. Все довольны.

— Я не доволен! — крикнул Яр. В его голосе была боль, такая сильная, такая живая, что Лена вздрогнула и прижалась спиной к Кате. — Я не доволен, Алиса! Ты — пустая! Ты — не ты! Ты — моя любовь, а ты стала куском льда!

— А это уже не моя проблема, — ответила и пошла к опушке, где стояло такси.

В половине двенадцатого ночи Зафар — тот самый, из первой ночи — ждал, курил, смотрел на луну, и дым от его сигареты смешивался с туманом, который поднимался от земли. Машина была жёлтой, как тогда, с тем же ароматизатором «ваниль» в салоне. Он увидел меня, открыл рот, выронил сигарету, и она погасла в сырой траве.

— Девушка, вы... вы целы?

— Цела, — ответила, садясь на заднее сиденье. — Везите домой.

— А... тот мужчина? — он кивнул на Яра, который шёл за мной, шатаясь, как пьяный.

— Тоже с нами.

Яр сел рядом. Я не отодвинулась — зачем? Он был просто человеком, который занял место на сиденье. От него пахло дымом и мятой — но этот запах больше не вызывал ничего. Просто запах. Как бензин или хвоя, или мокрая шерсть.

Такси тронулось. Смотрела в окно на удаляющуюся поляну, на костёр, который догорал, превращаясь в кучку золы и tлеющих углей, на фигуры Лены, Кати, Марфы, домового и водяного. Они стояли кучкой, смотрели нам вслед, и Лена махала рукой — медленно, прощально. И на Купалу, который стоял у зеркала, скрестив руки на груди, и улыбался. Улыбка была довольной, сытой, как у кота, который наелся сметаны.

— Алиса! — крикнул он вдогонку. Голос перекрыл шум мотора, долетел до меня сквозь закрытое окно. — Через год я проверю! Если любовь не вернётся — заберу обоих в Навь! Ты слышишь? Обоих! И там вы будете гореть вечно, как свечи!

— Как скажете, — ответила, не повышая голоса. Но он услышал — бог.

— Неужели тебе всё равно? — спросил Яр.

— Да, — посмотрела на него. В темноте его лица было не разглядеть, только силуэт, только блеск глаз — влажных, полных слёз. — Мне всё равно. На всё.

— Даже на то, что я умру?

— Ты не умрёшь. Ты человек. Люди умирают от старости. Это будет не скоро.

— Алиса...

— Я устала, Яр. Давай не сейчас.

Он замолчал. До самого дома не проронил ни слова. Только смотрел в окно на убегающие огни Москвы, и я видела, как его плечи дрожат — беззвучно, горько.

В половине первого ночи зашла в прихожую. Кощей выбежал навстречу, потёрся об ноги, замурлыкал — громко, требовательно, как трактор. Погладила его — механически, без тепла. Провела рукой по шерсти: мягкая, тёплая, пушистая, пахнет солнцем и сном. Но никаких эмоций. Кот зашипел, отпрыгнул, уставился на меня зелёными глазами. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост трубой, уши прижаты.

— Он чувствует, — сказал Яр, стоя за спиной.

— Что?

— Что ты не ты.

— Я — я. Просто без чувств. Как робот. Как терминатор.

— Это не ты. Ты — это любовь. Ты — это огонь. Ты — это когда злишься, смеёшься, плачешь, кидаешься кочергой на богов. А сейчас — пустота.

— Откуда ты знаешь? Ты знаешь меня всего неделю.

— А кажется — всю жизнь, — он вздохнул, провёл рукой по волосам, и его пальцы запутались в прядях. — Ложись спать. Завтра будет новый день.

— Завтра будет то же самое, что и сегодня. Холод.

Разделась, надела пижаму — ту самую, с зайчиками, которую он так любил, в которой он видел меня в первую ночь после Нави. Легла в кровать. Яр остался в гостиной, на диване. Слышала, как он ходит — шаги тяжёлые, медленные, как у старика. Как скрипят пружины, когда он садится. Как Кощей отказывается ложиться рядом с ним — кот пришёл ко мне, свернулся в ногах, но не мурлыкал, только смотрел zелёными глазами и изредка вздыхал.

«Странно, — подумала. — Раньше я бы плакала. Сейчас — просто констатирую факт. Он расстроен. Я не расстроена. Я вообще ничего не чувствую».

Провела рукой по ожогу. Он потускнел — был золотым, стал серым, как пепел, как зимнее небо. Не пульсировал, не грел. Просто рисунок na коже. Просто напоминание о том, что было.

— Ты умер? — спросила шёпотом.

Ожог не ответил.

В начале второго ночи лежала в темноте, смотрела на проектор звёздного неба. Звёзды кружились, белые, холодные, далёкие, равнодушные. Лена подарила этот проектор, чтобы я помнила, что вселенная больше моих проблем. Сейчас вселенная была такой же пустой, как я. Смотрела на искусственные звёзды и не чувствовала ничего — ни восхищения, ни тоски, ни надежды.

Закрыла глаза. Сон не шёл. Думала о том, что сказал Купала: «Через год проверю». Год без чувств. Год с Яром, который будет смотреть на меня любящими глазами, а я буду смотреть на него пустыми. Год, в котором он будет пытаться растопить лёд, а я не буду знать, что такое тепло. Год, в котором каждый его вздох будет напоминать мне о том, что я потеряла, но я не смогу даже пожалеть себя.

«Может, это и есть настоящее наказание, — подумала. — Не смерть. А жизнь без любви. Жизнь, когда ты помнишь, что когда-то любила, но не помнишь, как это — чувствовать. Как смотреть на фотографии и знать, что на них ты была счастлива, но не понимать, что это значит. Как читать книгу, в которой герои страдают, и не верить, что так бывает».

За стенкой тихо. Яр не спал — слышала, как он ходит по комнате, как иногда останавливается у моей двери, но не стучит. Слышала, как он садится на диван, как скрипят пружины, как он вздыхает — тяжело, протяжно, как умирающий.

— Спокойной ночи, Яр, — сказала в пустоту. Голос ровный, без эмоций, как у автоответчика.

— Спокойной ночи, Алиса, — ответил он через стену.

Голос у него был тихим, грустным, с каким-то надломом, как у человека, который потерял всё. А я не могла пожалеть его. Потому что не могла ничего. Потому что во мне не осталось ничего, кроме пустоты и странного, холодного спокойствия.

Кощей