Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин Страница 50

А в шестьдесят четвёртом плотину не разрушали.

Её просто перестали чинить, и она за двадцать лет оплыла, и пруд ушёл в осоку, и осталась мочажина, которую мы объезжаем.

Кирпич я нашёл в отвале.

Зябь поднимали накануне, и свежая борозда шла метрах в двухстах от тополей, и в отвале — в вывернутой земле — лежали куски.

Битый кирпич, красный, старый.

Я прошёл вдоль борозды метров триста и набрал бы, если б собирал, ведра два: обломки, половинки, и один кусок сантиметров двадцать, на котором держался раствор и был виден угол.

Печная кладка.

Печь в русском доме разбирают последней или не разбирают вовсе: кирпич из старой печи битый, прокалённый, и на новую стройку он не годится, и его обычно оставляют.

Я поднял этот кусок и подержал.

Он был холодный и тяжёлый, с налипшей мёрзлой землёй, и раствор на нём был глиняный, серый, и в этом растворе торчала соломина.

Соломина была целая.

Я её вытащил и посмотрел, и это была обыкновенная ржаная соломина, которую положили в глину при кладке печи, и лежала она в земле лет, наверное, шестьдесят.

Я положил кирпич обратно в борозду.

Потом подумал и переложил его к тополям, под крайний, где не пашут.

Смысла в этом не было никакого.

Про то, что я в те двадцать минут понял, я скажу коротко, потому что длинно тут врать начинаешь.

Я стоял на месте деревни.

Не рядом, не около, а именно на: подо мной, в сорока сантиметрах, лежали фундаменты, ямы от погребов, битая посуда, гвозди и всё, что остаётся.

И сверху росла пшеница.

Пшеница на этом месте росла хорошо — Соловьиха у нас лучшее поле по урожайности, — и росла она хорошо в том числе потому, что двадцать два двора сто лет держали тут скот и возили сюда навоз.

Мы этим кормимся.

Я в восемьдесят четвёртом году был бригадиром на этом поле, и я знал про него всё: где сушь, где вымочка, где сорняк, сколько давало в семьдесят девятом и сколько в восемьдесят втором.

И я ни разу не спросил, почему оно так называется.

Заречное я увидел с угора на обратном пути.

Дорога от Соловьихи идёт через лог и потом поднимается, и с верхней точки видно всё село: две с половиной сотни дворов, крыши, тополя вдоль улиц, школа, клуб, ферма и трубы.

Я остановился и постоял.

Постоял я, если по-честному, ровно за тем, чтобы этого не думать, и, разумеется, подумал.

Я знаю, каким это будет.

Сорок дворов. Школа заколоченная, с фанерой на окнах. Магазин в вагончике. Ферма разобрана на кирпич, и на её месте бурьян. Улицы — две из шести, остальные заросли, и тополя вдоль них стоят.

И кладбище больше села.

Я это видел своими глазами в две тысячи двадцать шестом году, с этого самого места, с этого самого угора, стоя рядом с машиной и куря.

И вот тут разница.

Соловьиху закрыли решением. Есть справка, есть расчёт, есть подпись, есть человек, который считал, и человек, который подписал, и записка карандашом про восемь домов.

А Заречное никто закрывать не будет.

Не будет ни решения, ни расчёта, ни подписи, и никто не приедет и не объявит, и не выделят денег на дома, и не построят три из восьми.

Оно просто высохнет.

И через сорок лет какой-нибудь бригадир — если там будет бригадир — будет пахать поле и ругаться на тополя, которые мешают на развороте.

Я сел в машину и поехал.

К Мокеихе я пошёл в тот же вечер.

Мокеиха — это Мокеева Аграфена Степановна, ей семьдесят три года, живёт она на четвёртой улице одна, у неё коза, и она главный носитель информации в Заречном после Людки.

Я её знаю всю жизнь.

Она сидела на моих поминках — то есть не на моих, а на отцовских, в семьдесят третьем, — она приходила к нам с новостями, она тридцать лет здоровается со мной через забор.

Я про неё знал всё.

Я знал, что она вдова с шестьдесят восьмого. Что у неё сын в Кемерове и не приезжает. Что она ставит лучшую в селе брагу и не признаётся. Что она с семьдесят седьмого года требует насос для колонки.

Про Соловьиху я не знал.

В списке стояло: «Мокеевы».

Пришёл я к ней часов в семь, с бутылкой подсолнечного масла, потому что идти к бабке с пустыми руками нельзя, а масло — вещь всегда нужная.

Она обрадовалась и насторожилась.

— Петруша! Ты чего?

— Да так. Шёл мимо.

— Мимо, — повторила Мокеиха с удовольствием, потому что мимо неё никто никогда не ходит просто так.

Усадила, налила чаю.

Дальше двадцать минут я выслушивал новости: про то, что у Зойки Гнидиной корова опять с выменем, про то, что Твердохлебиха покупала в райцентре пальто, про то, что в клубе третью неделю не топят.

Потом я спросил.

Спросил я плохо, в лоб, потому что подходить было не с чего:

— Аграфена Степановна. Вы из Соловьихи?

Она поставила чашку.

Не вздрогнула, не изменилась в лице — просто поставила чашку и посмотрела на меня, и посмотрела внимательно.

— Из Соловьихи. — Она отодвинула блюдце. — А ты откуда знаешь?

— В бумагах прочитал.

— В каких бумагах?

— В старых.

Мокеиха подумала.

— Ну и прочитал, — согласилась она. И налила себе ещё.

Дальше она говорила часа полтора, и я почти ничего не спрашивал.

Говорила она не то, что я ждал.

Я, если честно, ждал жалоб. Я готовился к тому, что мне сейчас будут рассказывать, как всех выселили, как рушили дома и как плакали бабы, и я примерно понимал, каким лицом это слушать.

Ничего этого не было.

Она рассказывала, как жили.

Про то, что деревня стояла на два порядка и что их порядок назывался Нижний. Про то, что до Заречного девять километров и что в школу ходили пешком, а с шестьдесят первого возили на телеге, и она за детей боялась. Про пруд, в котором мылись летом и в котором утонул в пятьдесят третьем мальчик Сенька. Про дизель, который включали в шесть и глушили в десять, и как перед десятью все торопились.

Про переезд у неё вышло три фразы.

— В шестьдесят четвёртом собрание было. Приехали, объяснили. Сказали — надо.

— И что?