Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 50

— Не ослепила. Только зажгла. На пятьсот лет — этого хватило.

Мы сидели на пне, держась за руки, и смотрели, как солнце садится за деревья. Лес темнел, появлялись первые звёзды — яркие, холодные, как льдинки. Где-то ухнула сова, и эхо разнеслось по поляне.

— Сегодня последняя ночь, — сказал он.

— Знаю. Но сегодня мы не будем бояться.

— Не будем, — согласился.

19:00. Лысая гора. Подготовка.

Яр зажёг свечи — три красные, как в первую ночь. Спички чиркнули, запахло серой. Пламя вспыхнуло, заколебалось на ветру, но не погасло. Он поставил их треугольником вокруг зеркала. Я достала пузырёк Марфы, отпила глоток — горько, тепло, голова прояснилась, страх отступил, сменился странной лёгкостью, будто кто-то снял с плеч тяжёлый рюкзак.

— Что теперь? — спросила.

— Ждать, — он сел на траву, я — рядом. Трава была сухой, жёсткой, кололась через джинсы, пахла полынью и землёй. — Купала придёт, когда стемнеет. Когда луна взойдёт.

— А если он не придёт?

— Придёт. Он не пропустит такое зрелище. Ему нужны страдания. Ему нужна кровь. Ему нужен выбор. Для него это игра. А мы — игрушки.

Мы молчали. Я смотрела на звёзды, они казались ближе, чем в городе — будто можно было дотянуться рукой. Яр сжимал мою ладонь, иногда проводил большим пальцем по ожогу, и ожог отзывался теплом, как маленькое сердце.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— А что если мы выживем? Оба?

— Тогда я стану человеком, — он повернул голову, посмотрел на меня. — Найду работу. Будем жить вместе.

— Какую работу?

— Не знаю. Может, курьером. Или охранником в ночной клуб. Или вожатым в лагере — учить детей фехтовать.

— Ты умеешь фехтовать?

— Умею. Пятьсот лет практики. Я княжеских дружинников учил, когда сам был человеком. У меня был свой меч — «Огненный язык» назывался.

— Тогда откроем школу фехтования, — я улыбнулась. — Назовём «Огненный клинок».

— А ты будешь директором.

— Я бухгалтером. Я умею считать деньги. И налоги.

— Я заметил, — он поцеловал меня в висок. — Ты даже в магазине проверяешь чек, до копейки.

— Это экономность.

— Это жадность, — он улыбнулся, и в его глазах зажглись золотые искры. — Но мне нравится. Скупой платит дважды.

— А влюблённый — трижды, — добавила.

— Тогда я буду платить за нас обоих.

20:00. Сообщения подругам.

Достала телефон. Связь была, но слабая — одна палочка, а то и ноль. Я поймала момент, когда появился сигнал, и написала в общий чат.

«Я на Лысой горе. Всё готово. Если я не позвоню утром — приходите с бабкой Марфой и святой водой. И электрошокером».

Лена ответила через минуту — видимо, сидела в лесу на скамейке, ловила связь, жонглировала телефоном.

«Возьму ещё электрошокер. Для Купалы. И перцовый баллончик, как у тебя».

«Он бог. Электрошокер не поможет».

«А вдруг он боится тока? Все боги чего-то боятся. Зевс боялся молний, а сам ими метал».

«Лена, ты идиотка».

«Твоя идиотка. Держитесь там. Мы за углом, в лесу. Ждём сигнала».

«Какого сигнала?»

«Крикнешь — прибежим. Или фейерверк пустим. Я взяла петарды. И бенгальские огни. Будет красиво».

Катя добавила: «Я взяла аптечку. Бинты, йод, обезболивающее, нашатырь. На всякий случай. И жгут».

«Спасибо, Катя. Ты — ангел».

«Не ангел, а фельдшер. Ангелы не умеют делать уколы».

Я улыбнулась. Тепло разлилось в груди — от их слов, от их поддержки.

«И ещё... — Катя помедлила, потом набрала. — Я хотела сказать. Я влюблена. В фельдшера Николая. Того, который приезжал на аварию. Помнишь? Высокий, лысый, бородатый, в очках».

«Помню. Он хороший. Спокойный».

«Я ему ещё не сказала. Боюсь. Но если вы сегодня выживете — скажу. Это будет знак».

«Выживем, — ответила. — Обязательно. И ты скажешь. И он скажет, что тоже любит».

«Откуда ты знаешь?»

«Чувствую. Как Марфа».

«Ты не кикимора».

«Я женщина. Это почти одно и то же».

Убрала телефон. Яр смотрел на меня.

— Катя влюбилась в фельдшера? — спросил.

— А ты подслушивал?

— Я сидел рядом. Ты громко читаешь вслух, когда пишешь. И улыбаешься.

— Не вслух, а шепчу.

— Это одно и то же. Я слышу всё, что ты шепчешь. У меня слух демона.

— Ладно, — я вздохнула, откинулась на траву, глядя в небо. — Да, влюбилась. И боится признаться. Думает, что он не ответит.

— Скажи ей, чтобы призналась, — он лёг рядом, положил голову на руку. — Жизнь короткая. Даже у бессмертных.

— Ты не бессмертный.

— Сегодня — нет, — он посмотрел на небо. — Луна встаёт.

20:30. Лысая гора. Ожидание.

Луна поднималась из-за деревьев — огромная, жёлтая, почти полная. Завтра она станет круглой, но завтра уже не будет иметь значения. Свечи горели ровно, не колеблясь от ветра — хотя ветер дул, трепал волосы, холодил щёки. Воздух стал плотным, как перед грозой, пахло озоном и чем-то сладким, как перезрелые яблоки. Где-то далеко заиграла дудочка — тихо, печально, с переливами, с какой-то древней, колыбельной мелодией.

— Он идёт, — сказал Яр, садясь.

— Я знаю, — я тоже села, поправила свитер.

Мы встали. Я взяла его за руку. Пальцы горячие, как в первую ночь, снова горячие. Я чувствовала, как бьётся его пульс — часто, неровно, как у загнанного зверя.

— Что бы ни случилось, — сказала, — я не жалею.

— Я тоже, — ответил он.

В кустах зашуршало. Из леса вышли Лена, Катя и Марфа. Лена с электрошокером в руке и перцовым баллончиком на поясе, Катя — с аптечкой через плечо, Марфа — с пучком трав (полынь, зверобой, чертополох) и иконкой (откуда у кикиморы иконка? наверное, для маскировки). Они встали у края поляны, не подходя ближе.

— Мы здесь, — крикнула Лена. — На подхвате. Если что — бьём током.

— Спасибо, — крикнула в ответ.

— Не поминайте лихом! — добавила Марфа. — И берегите ожог. Он теперь ваш талисман.

Я усмехнулась. Повернулась к Яру.

— Готов?

— Готов, — он посмотрел на меня. — А ты?

— Готова.

Дудочка заиграла громче, настойчивее, будто кто-то нажимал на все клавиши сразу, будто сам воздух пел. Из зеркала, как в первую ночь, начала проступать тень. Высокая,