Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 48

14:30. Дома.

Оделась — джинсы, чёрный свитер с высоким воротом, чтобы не видеть засосы, куртка. Кроссовки. Поглядела в зеркало — глаза красные, но взгляд твёрдый. Внутри не было страха. Была решимость. Холодная, как сталь. Я взяла пузырёк Марфиной настойки, отпила глоток — горько, тепло, смело. Потом ещё глоток.

— Идём, Кощей, — сказала коту. — Будем спасать демона.

Кот мяукнул и побежал к двери.

Я взяла ключи, спички — на всякий случай — и вышла.

На лестничной клетке пахло травами — Марфа уже наготовила. Я постучала к ней, но никто не открыл. Значит, уже ушла на Лысую гору.

На улице меня ждало такси. Жёлтое, как в первую ночь. Я села на заднее сиденье, назвала адрес. Лысая гора.

— Вы уверены? — спросил водитель, молодой парень с серьгой в ухе. — Там же лес. Темно будет.

— Уверена, — ответила. — Я там встречаюсь с богом.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую, но промолчал.

Такси тронулось. Я смотрела в окно, на удаляющийся город, и думала: «Я люблю его. И этого достаточно. Остальное — приложится».

Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как маяк в ночи.

Глава 16. Решение: лучше сгореть, чем забыть

Глава 16. Решение: лучше сгореть, чем забыть

Воскресенье, 14 июля. 15:00. Квартира Марфы.

Спустилась на второй этаж. Ноги не слушались, голова гудела, перед глазами всё ещё стояла картина — чёрный ожог на запястье Яра, его испуганные глаза, хлопок двери. В подъезде пахло травой и пылью, на лестничной клетке сохли пучки зверобоя, мяты, полыни — они свисали с верёвок, касались головы, когда проходила мимо. Я постучала в дверь Марфы — три коротких, два длинных, как она учила.

— Открыто, — донеслось изнутри.

Я вошла. В квартире было сумрачно, шторы задёрнуты, горела только одна лампа под зелёным абажуром — та самая, с кистями, которую Марфа привезла ещё из прошлого века. На столе — раскрытая книга в кожаном переплёте, рядом заварочный чайник, две кружки, тарелка с пирожками. Пахло ромашкой, мёдом и чем-то ещё — можжевельником, что ли, и чуть слышно — ладаном. В углу тикали старинные часы с маятником, их мерный стук успокаивал.

— Садись, — сказала Марфа, не поднимая головы. — Знаю, зачем пришла.

— Откуда? — я опустилась на табуретку, обхватила колени руками. Дерево под ладонями было гладким, отполированным годами.

— Кикиморское чутьё. И Яр забегал, весь взмыленный. Рассказал, что Веда приходила. — Марфа подняла глаза, сняла очки, протёрла их краем фартука. — Ты как?

— Потерянная, — честно ответила. — Не знаю, кому верить. У неё такой голос убедительный. И холод от неё шёл, как из могилы.

— А надо себе верить, — она налила чай в кружку, пододвинула ко мне. — Пей. С мятой, успокаивает. И пирожок бери, с капустой. Ты худая, как щепка.

Я отхлебнула. Горячо, горьковато, пахнет мятой и липой. Внутри чуть потеплело. Пирожок оказался рассыпчатым, с хрустящей корочкой, капуста чуть сладковатая, с тмином.

— Марфа, — сказала, жуя. — Веда сказала, что Яр хотел принести меня в жертву. Что чёрный ожог — знак обмана. Это правда?

Марфа усмехнулась — не зло, а скорее устало, как будто слышала эту историю сотни раз.

— Веда — лгунья, — сказала она, отставляя кружку. — Была лгуньей пятьсот лет назад, осталась и сейчас. Она сама виновата в своей смерти. Заключила сделку с Купалой за спиной Яра. Хотела бессмертия, а получила проклятие — стала русалкой, мёртвой и холодной. И теперь мстит всем, кто счастливее её. Ей больно видеть, что кто-то может любить по-настоящему.

— А чёрный ожог?

— Это её рук дело, — Марфа встала, подошла к сундуку в углу. Сундук был старый, кованый, с облезшей краской, углы оббиты железом. Она достала ключ из-за пазухи (на кожаном шнурке, вместе с каким-то амулетом), отперла, вынула свёрток — холщовый, перевязанный красной нитью, с восковыми печатями. — Она прикоснулась к нему, когда он спал. Оставила метку. Хотела, чтобы ты подумала, что он тебя обманывает. И ты подумала.

— Но зачем ей это?

— Чтобы ты его выгнала. Чтобы он страдал. Чтобы он пришёл к ней. Она думает, что если ты откажешься, он вернётся к ней в отчаянии. Но он не вернётся. Он лучше умрёт. Она этого не понимает, потому что сама никогда не любила. Не умеет. И не научится.

Марфа развернула свёрток — внутри оказался старинный свиток, пергаментный, с восковыми печатями, которые лопнули от времени. Края обгорели, местами текст был выцветшим, но буквы ещё читались — чёткие, с вязью, с красными инициалами, с завитушками. Она разложила его на столе, прижала углы кружками.

— Читай, — сказала, пододвигая ближе. — Этот свиток старше меня. Старше Купалы. Его писала сама Жива, богиня жизни, когда боги ещё не враждовали с людьми.

Я наклонилась. Буквы были старыми, церковнославянскими, но я разбирала — сказывалось филологическое образование, мамины книги, которые она читала мне в детстве.

«Аще кто возлюбит истинно, без хитрости и страха, того любовь сильнее божественной воли. Никакая жертва не нужна, ибо любовь сама есть жертва. И если она чиста, то бог не властен над нею. Аще же любовь ложна или из корысти, то сгорит в огне, и не останется от неё ничего, кроме пепла и стыда».

— Что это значит? — спросила, поднимая голову. В горле пересохло, я сглотнула.

— А то и значит, — Марфа села напротив, сложила руки на груди. — Если ты признаешься Яру в любви искренне, по-настоящему, не из жалости, не из страха, не из желания спасти — Купала не сможет забрать твои эмоции. Потому что любовь станет новой магией. Сильнее его. Она перепишет его правила.

— А если не сработает? Если я не смогу? Если моя любовь окажется недостаточно чистой?

— Тогда ты потеряешь способность любить вообще, — Марфа не отвела взгляда. — Станешь холодной, как лёд. Как Веда, только без злобы. Будешь ходить, есть, спать, работать — но не чувствовать. Ни радости, ни страха, ни привязанности. А Яр выживет и станет человеком. И он будет любить тебя вечно, даже если ты превратишься в кусок льда. Будет смотреть на тебя и помнить, какая ты была.