Чертеж и порох - Роман Тард Страница 47

И было ещё третье, о чём никто не сказал вслух: до темноты оставалось меньше часа.

Карцев положил трубку и посмотрел на меня.

— Сколько их там?

Сказать «не знаю» было бы правдой и ничего бы не решило.

— Пятнадцать, — сказал я.

Основания у меня были такие: первое донесение дали по звуку и по разрывам, второе — через четыре минуты, когда над постом уже никого не было, третье не подтверждало ни того ни другого.

То есть оснований не было никаких.

Карцев без слова пошёл к телефону докладывать шестёрку.

Солнце в тот день садилось в двадцать пять минут пятого.

Глава 17

«Второй заход»

Восьмого декабря нас подняли в десять сорок, и к цели мы вышли раньше, чем я успел додумать хоть одну мысль до конца.

Ведущий — я. Так стояло в боевом расчёте с вечера, за подписью Карцева.

Горелов перед вылетом сказал мне одну фразу, и фраза была про перчатку: он попросил посмотреть, не зацепится ли шов за раму, когда он будет её стягивать. Я посмотрел. Шов не цеплялся.

Больше он в тот день ко мне не подошёл.

Шли восьмёркой на Ла-пятых. Горелов вёл вторую четвёрку.

Передатчики к декабрю стояли не на всех машинах. Стояли на моей, на его и на бакулинской.

Оружейник накануне доложил: по сто семьдесят на ствол. Полный.

Транспорты нашли на двенадцатой минуте. Девять штук, тремя тройками.

Шли на восток, тяжело, для себя низко. Мы были выше на тысячу двести.

Гружёные идут ровно. Маневрировать им дорого.

Первую атаку я построил правильно. Сверху, справа спереди, одним заходом.

Заходили с юго-востока. Оттуда, где в декабре стоит солнце.

Стоит оно там низко и греет плохо. Но других подарков не было.

Сзади заходить нельзя: у них там верхняя точка. Спереди — только пулемёты в окнах, и то не на каждой.

Накануне я час просидел над листком с восемью фамилиями и переставлял их так и эдак, и переставил в итоге четырежды.

Правильно было ставить пары по слётанности. Это я знал.

Слётанных пар у нас было две. Остальные четыре человека летали друг с другом от случая к случаю.

По слётанности выходило, что обе слётанные идут на головную тройку, а на две остальные — то, что осталось.

Я так и поставил, а потом переставил, потому что «то, что осталось» — это Бакулин, а про Бакулина у меня с сентября записано: из атаки выходит сам и вовремя.

То есть я поставил его не туда, куда следовало по расчёту, а туда, где мне было спокойнее.

Записывать это я тогда не стал.

Распределение я отдал накануне. По тройке на пару.

Моей паре — третья. Бакулин со мной.

Четвёрке Горелова — головная и средняя.

Он спросил тогда одно: кто вяжет прикрытие.

Я ответил: никто. Нас восемь, троек три, бьют все.

Он записал это себе. Спорить не стал.

Пятнадцать секунд сближения. Я считал их вслух, себе.

Считать вслух в пустой кабине — привычка, за которую в сорок первом надо мной смеялись, а к сорок второму переняли двое.

Считаешь — и не думаешь. Думать на сближении вредно: додумываешь всегда в свою пользу.

На пятой секунде я успел заметить, что головная тройка идёт плотнее двух остальных.

На девятой — что средняя разошлась и идёт с разрывом.

Обе эти вещи я потом писал в донесении и обе выписал верно, а между ними, на седьмой секунде, было что-то третье, чего я не запомнил, и не запомнил потому, что в ту секунду смотрел на своих.

На восьмой у меня свело правую икру, и я упёрся пяткой сильнее, чем надо.

С головной тройки достали первыми. Трасса прошла выше и левее.

Стреляли редко и не туда. Стрелку в открытой точке на таком морозе несладко.

Со средней тоже открыли. Ниже, с недолётом.

Верхняя точка держит того, кто сзади. Сзади мы не шли.

Я взял правого крайнего в третьей тройке.

В прицеле он рос медленно и целиком, как растёт большая машина.

Дал очередь. Короткую.

Попал. По плоскости и по мотору.

Он просел, отвалил влево и пошёл вниз.

Тройка его поплыла. Двое отвернули на юг.

Отвернули с грузом. С грузом отворачивают, когда деваться некуда.

Слева работал Горелов. Я видел его трассы.

Головная распалась сразу. Одна вывалилась из строя.

Мещеряков бил по средней и промазал.

Задача стояла одна: не пустить их туда, куда они шли.

Двое отвернули, один пошёл вниз, головные рассыпались по высоте.

Это и есть задача. Её выполнили.

Этого я не разглядел.

Мой ушёл вниз — а падения не было. Точнее, не было у меня перед глазами.

Бакулин доложил: «Горит, идёт к земле».

Через восемь секунд поправил: «Не горит. Дымит».

Ещё через шесть: «Потерял его».

Вот на этих словах я и решил.

Точнее, на этих словах я нашёл причину для того, чего мне уже хотелось. Хотелось мне второго захода, и хотелось с той секунды, как он отвалил влево. А причина вышла такая: падения никто не наблюдал, значит, результата нет.

Дороже этой мысли у меня в жизни не было.

Высоту мы на заходе истратили. Метров четыреста.

Набрать их было негде: на это уходит минута с лишним, а прикрытие уже разворачивалось.

Бакулин доложил и второе: у него осталось меньше половины.

Я это слышал. И взял его с собой.

* * *

Я передал: «Второй заход. По головной».

Горелов шёл справа и ниже.

Он перешёл на другую сторону, перешёл на прямой и остался слева, и ведомый его сделал то же самое одновременно с ним.

Это был наш знак, из трёх условий, и писали мы его в сентябре, прутиком по земле.

Значил он одно: место остаётся пустым, подтверди голосом и отвечай сам.

Я подтвердил.

Слово у нас было «сапог» — короткое, своё, чужому уху пустое.

Я сказал «сапог» и повторил приказ.

Горелов ответил «понял» — ровно, без паузы. Больше я его голоса не слышал.

Он вернулся на место мгновенно.

Второй заход начали на четыреста ниже первого.

Транспорты к тому времени ушли не туда, где я их считал.

С той стороны наш разворот увидели раньше, чем мы его закончили.

Повторный заход на разорванный строй виден издалека.

Прикрытие не пошло на разворачивающихся.

Оно ушло вверх и вправо и подождало.

Место, куда нам удобнее войти, осталось пустым.

Мы в него