Троесолнца - Наталья Шунина Страница 46

Моё отстранение заставляло её приближаться, и однажды, как вы догадываетесь, мы достигли критически малой дистанции. Некоторое время после нашей близости я ещё хранил в уме установку, что всё это не только псевдо, но даже по законам миража несерьёзно (в миражах существуют жестокие законы оптики и пенитенциарная система в случае их нарушения). Так я вёл двойное существование: с одной стороны, считал, что нищий клоп и её недостоин, с другой стороны, что выше её (тогда я подступал к границе «чата» и с тоской обозревал марсианско-далёкие плато истинного мира).

Самым же дезориентирующим оказывалось то, что и эти миры запутывались меж собой, как обронённые и по инерции катящиеся клубки вязальных нитей. В какой-то момент я принял отношения с Владой за чистую монету. «Она моя, – сказал я себе, – и я не позволю ей продолжать отношения с Вазгеном». Отвратительнее всего была даже не параллельность любовных связей (одной которой с лихвой бы хватило), а то, что Вазген, получается, оплачивал нашу связь с ней, а она через него и его друзей пыталась «вывести меня в свет», найти мне заказчиков и добиться хоть какой-то известности в городе. Дурное кино!

Я презирал себя, когда понимал, что это происходит и в случае успеха именно он сделается моим донатором. Но я не мог не желать своего успеха и одновременно не осуждать себя за эту тягу. Мне ненавистна была ситуация во всей этой гадостной совокупности: любой её убогий, прокажённый клок омерзителен. Единственное, что меня чуть-чуть держало: что я ему утёр морду, хотя и не мог увести его женщину насовсем. Она не уходила от него! – вот где пагубность!!! Да ещё эти деньжата и связи через него, не будь их, я был бы убеждён, что сделал правильно, и никаких совестливых соплей по поводу того, что она уже занята, быть не может. Мужчина на то и мужчина, что может завладеть тем, что ему понравилось. А другом и товарищем он мне не был.

Как же славен день охоты на гиппопотама! Если он даже завершается победой гиппопотама! Благословен он потому, что, как дождь, вызывает радугу: после него вереницей следуют события, привязывающие тебя к псевдомиру так крепко и надёжно, что не обнаружить эту канатную связку уже невозможно – ты видишь и верёвки, и кандалы, и на кровоточащей шее цепь. И хорал мира горнего помогает тебе освободиться, а мир псевдо мажет упрямую лбину сажей и предаёт анафеме.

День охоты на гиппопотама был тривиальнейшим из дней, так что и поверить, что будет бубен исходить и бить к его концу, и побагровеет солнце, было совершенно невозможно. Зачуханный и уставший от этой ситуации, я сидел дома. Тогда я пытался изобразить ассирийскую воительницу Аруру, работая через пень-колоду. Стараться для Вазгена мне не хотелось. Прошлую картину я выполнил на одном дыхании, потому что писал портрет Влады, а вот Аруру выходила поленом гнусно песочных цветов. Я даже думал прорисовать перспективу, линии, залить их цветом – и всё. Чтоб получились хтонические фактурные объёмы, но никаких деталей. Цвета, фактуры, кинестетика – все ощущения, пожалуйста, но не рисунок. Чтоб чувствовалась скульптурность (желательно деревянно-песочная) и не было лица. Мне чудилось, нарисуй я ей глаза, подари рот, она откроет его и заговорит вазгеновским голосом: «Тому столько дал, этому столько, отслюнявьте художнику, пип-пип, соедините меня с Костряковым, аспирин для многоуважаемого Геннадия Геннадиевича, поправляйтесь, у нас с вами вечером банька».

Ощущение упадка усиливалось и тем, что до этого я уже пытался найти трактовку для воительницы, но не мог: во всех эскизах оказывались промахи. Тогда я переключился на портрет Влады и впервые вышел на действительно достойный результат. Бац – и всё резко изменилось! Пережитый успех с ним и одновременно близость с Владой серьёзно поколебали мой мир: совершив такой резкий скачок, я сам не успел ничего толком разобрать и понять. Была и ещё одна более объективная причина: всеми фибрами я противился тому, чтобы писать картину для квартиры, в которой этот урод трахает женщину, ставшую к тому моменту моей.

Началась охота на гиппопотама со ссоры. Помню, как, совершенно взбешённый, я боялся, что дойду до рукоприкладства – схвачу её, ядовитую и нелюбезную, и начну стегать ремнём. В пылу скандала я потребовал, чтоб она ушла от него. И она действительно ушла. Но не от него, а от меня. Наверное, это самая абсурдная охота за всю историю течения Нила: не успел охотник найти в чаще гиппопотама, как его укусил священный кузнечик, и он, больной, отбыл в пещеру. Славен, славен день охоты на гиппопотама! Даже если и гиппопотама нет, и кузнечика, нет дня, нет ни ночи, ни утренней зари, потому что одно лишь затмение… Славен же… По крайней мере, так рисуют немеркнущие краски того плато.

Когда она от меня ушла, я полюбил боль (история повторялась, как с Васильком). Признаюсь, тогда я кичился своей болью и доводил её до глупейших апогеев. Я даже поражаюсь, был ли это действительно я. Или я существую только секунду, а до и после – всё это не я, а другое я, которое мной является настолько же, насколько и не является. Иными словами, есть преемственность одной комбинации и следующей, но нет монолитности и цельности. И эти комбинации, как курфюрсты Священной Римской империи, внешне выглядят одним, но единство их зыбко и достаточно условно.

Что это были за апогеи? Например, после того как я взял у Вазгена деньги, которые мне причитались за портрет Влады (а это как раз совпало с её уходом и моим дальнейшим отказом писать ему Аруру), мне вздумалось отрубить себе пальцы. Понятно, оказаться в той ситуации омерзительно, и сейчас я был бы рад, если бы не кривя душой мог сказать, что пытался себя искалечить из протеста ситуации. Фестончики! Экшен! Но вот хоть четвертуйте меня, не был это я! Кто-то другой, на меня едва ли похожий! И ведь можно списать подобное на состояние аффекта, но я-то помню, что вынашивал идею не один день! Я слился с ней настолько, будто она была гармоничным продолжением меня и логичным следствием пустого пафоса «чата». Как будто она была квинтэссенцией моего духа, шерстяным узелком моей судьбы, в шаманской вязи которой должны быть расшиты именно