Генерал Карамба: Тень Кукулькана - Алексей Птица Страница 45

не просто бумаги, он перелистывал листы прошлого, что в будущем превратятся в банальную страховку. Страховку жизни Эрнесто, если ему повезёт прорваться через череду невзгод, которые уже начались и, возможно, продолжатся ещё долго. Падре знал, что не сможет всегда оставаться рядом, и хотел оставить сыну то, что поможет ему, если он сам уже не сможет помочь. Он верил в Эрнесто, ведь это его единственный сын, а сын Антонио де Ланда не может стать посредственностью!

Он писал письма, завещания, инструкции для людей, которые могли оказаться рядом, когда он уйдёт. Его пальцы, уже не такие ловкие, как раньше, выводили аккуратные буквы, и в каждой из них жила его любовь и тревога. Он перечитывал написанное, исправлял, добавлял детали, которые могли оказаться важными. Иногда он останавливался, задумывался и, прикрыв глаза, возвращался к работе. Он знал, что эти бумаги — его последний дар сыну, и он хотел, чтобы они оказались безупречными.

За окном уже наступила ночь, и светильник бросал неровный свет на стол. Падре отложил перо, провёл рукой по лицу и посмотрел на гору бумаг, которые он подготовил. Он чувствовал, что сделал всё, что мог. Остальное зависело от Эрнесто и от того, что приготовила для него судьба. Он перекрестился, глядя на образ Девы Марии, висевший на стене, и прошептал молитву, но не за себя, а за сына, который находился сейчас далеко в джунглях, и за его будущее, которое он, падре Антонио, пытался защитить даже после своей смерти.

Падре убрал стопку бумаг в сейф, щёлкнул замком и, помедлив, достал из того же ящика все письма, полученные от кардинала Риберто Ростиньяни. Они лежали аккуратной стопкой, перевязанные тонкой шёлковой лентой, потому что он хранил их с особой тщательностью. Развязав ленту, он разложил их перед собой и, не торопясь, стал вчитываться в каждое, словно видел их впервые.

Спать ему не хотелось, старость давала о себе знать, но на трудоспособность это не влияло. Он продолжал работать, чувствуя, как ночная тишина обволакивает келью, и только шорох страниц да скрип железного пера нарушали её зыбкое покрывало. Светильник, стоявший на столе, бросал жёлтый свет на бумаги, делая их почти прозрачными, и падре приходилось всматриваться, чтобы перечитать строки, которые кардинал писал ему на протяжении последних месяцев. Он знал их почти наизусть, но каждый раз находил в них что-то новое, что ускользало от него раньше.

Он дошёл до последнего письма, в котором Ростиньяни описывал свои планы относительно мексиканской церкви, и остановился, перечитывая отдельные строки. Мысли его текли ровно, словно он перебирал чётки, и в голове постепенно вырисовывался ответ, который он должен написать ему.

Он взял перо, окунул в чернильницу и начал писать. Медленно, но уверенно он излагал свои мысли, указывая на ошибки президента Порфирио Диаса, который, по его мнению, слишком полагался на масонов и либералов, игнорируя интересы церкви. Он писал о том, как Диас, при всей своей прагматичности, терял контроль над ситуацией на Юкатане, позволяя креолам и иностранным компаниям безнаказанно грабить земли и людей.

Он давал характеристику мексиканским иерархам католической церкви, отмечая, кто из них верен Риму, а кто уже склонился перед властью президента. Он видел эту борьбу изнутри и знал, что на кону стоит больше, чем просто влияние.

В конце письма он указал своё личное прошение, и в его словах сквозило нечто большее, чем просто просьба. В них имелся намёк на то, что за эту просьбу будет уплачено отдельно, и не деньгами, а теми тайнами, которые он уносил с собой. Он писал осторожно, но в каждой фразе чувствовалась твёрдая рука человека, который знает цену своим словам.

'Ваше Высокопреосвященство,

С глубочайшим почтением и смирением обращаюсь к Вам, ибо настало время, когда я должен просить Вашей помощи и заступничества перед Святым Престолом.

Вы знаете о молодом человеке, о котором я писал Вам ранее. Эрнесто де ла Барра, мой духовный сын и продолжатель дела, которое мы с Вами считаем святым, уже долгое время ведёт борьбу в джунглях Юкатана. Он стал военным вождём индейцев майя, объединил разрозненные племена и создал боевой отряд, способный противостоять крусоб и защищать земли, где католическая вера может вновь обрести свою паству.

Я прошу Вас о двух вещах.

Возможность исходатайствовать перед военным ведомством Мексики о присвоение Эрнесто звания младшего офицера, лейтенанта, с официальным признанием его тайным разведчиком в сельве. Это даст ему легальную защиту, если обстоятельства вынудят его выйти из тени, и позволит церкви иметь официального представителя в самых глухих уголках Юкатана.

А когда его отряд покажет себя в деле (а я не сомневаюсь, что это произойдёт в ближайшее время), я прошу Вас ходатайствовать о присвоении ему звания капитана, как человеку, который не только организовал боевую единицу, но и доказал свою верность церкви, способность вести людей и видеть стратегическую перспективу. Он уже сейчас управляет отрядом в сто пятьдесят воинов, а вскоре их станет больше.

Я понимаю, что это необычная просьба, Ваше Высокопреосвященство. Но времена, в которые мы живём, требуют необычных решений. Америка наступает, Британия, Франция и Германия плетут свои интриги, а наша вера теряет позиции. Эрнесто может стать нашим клинком, вонзённым в самое сердце язычества и безверия. Но для этого он должен иметь право носить не только имя, но и звание.

Я стану ждать Вашего ответа с надеждой и верой в то, что наша общая борьба будет благословлена свыше.

С молитвой о Вас,

Ваш покорный слуга,

Падре Антонио де Ланда

Настоятель монастыря Сан-Франциско, Мерида, Юкатан'

Закончив, он перечитал письмо, поправил несколько слов, отложил перо и, сложив лист, запечатал его сургучом. Поставив сверху печать, он положил письмо на край стола. Завтра оно отправится в Рим, к его другу, и, возможно, сможет спасти не одну жизнь. Он перекрестился, поднял глаза к образу Девы Марии и прошептал короткую молитву, в которой имелась и благодарность, и надежда. В келье снова воцарилась тишина, только светильник продолжал гореть, освещая суровую обстановку кельи настоятеля. Задув свечу, падре умостился на жёсткой кушетке и долго не мог закрыть глаза, находясь в плену своих дум и рассуждений, пока сон не сморил его чело.

* * *

Полевой лагерь я разбил и, оставив его в надёжных руках Кан Эка, который всё больше становился моим основным помощником и единомышленником, отправился к жене. Пробыв немного в селении, я вновь отправился в полевой лагерь, планируя задержаться там, совершая набеги на крусоб. Расставание с Ишчель прошло куда более тяжело, чем