Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 44

— Не плачь, мама. Не обижаюсь. Люблю тебя. И папу — того, кто будет. Ты родишь мне сестрёнку или братика. Буду за ними присматривать. Обещаю.

— А ты не исчезнешь?

— Всегда буду в твоём сердце, — она коснулась моей груди — не рукой, а взглядом. — Просто перестану приходить. Потому что тебе не нужно будет меня видеть. Ты будешь счастлива.

Она начала таять. Сначала руки, потом платье, потом лицо. Остались только глаза — серо-зелёные, как у меня — на секунду дольше. Потом и они исчезли.

— Не уходи, — прошептала в пустоту.

— Она всегда с тобой, — Яр подошёл, обнял, поднял с колен. — В сердце. В памяти. В каждом твоём счастливом дне.

— Ты видел?

— Видел. Она красивая. Как ты.

— Ты плакал? — спросила, замечая влажные дорожки на его щеках.

— Немного, — он не стал отворачиваться. — Пятьсот лет не плакал. А тут — размяк.

— Это любовь, — сказала. — Она размягчает даже демонов.

— Да, — он поцеловал в лоб. — Пойдём домой.

Возвращение. Спальня. Утро воскресенья. Проснулась в своей кровати. Солнце светило в окно, Кощей спал в ногах, свернувшись клубком, и тихо посапывал. Яр лежал рядом, обнимал за талию, его лицо было расслабленным, спокойным, почти детским. Крыльев не было — только шрамы на спине, которые целовала всю ночь.

— Ты проснулась, — сказал он, не открывая глаз.

— Ты тоже.

— Не спал. Смотрел на тебя. Ты во сне улыбалась.

— Мне снилась девочка.

— Знаю. Был там.

— Ты всегда там, где я.

— Всегда, — он открыл глаза, посмотрел на меня. Глаза — не алые, не янтарные, а золотистые, как ожог на запястье. — Последний день, Алиса.

— Последняя ночь, — поправила. — Ночь ещё впереди.

— Ты не боишься?

— Меньше, чем вчера. И гораздо меньше, чем позавчера.

— Это прогресс.

— Это ты, — провела пальцем по его губам. — Ты делаешь меня смелее.

— Это любовь, — он поцеловал палец. — Она делает нас обоих смелее.

— Ты моя истинная пара, — сказала. — Знала это ещё когда брызнула в тебя перцовым баллончиком.

— Правда? — он усмехнулся.

— Нет. Тогда думала, что ты маньяк. Но потом поняла.

— Что поняла?

— Что маньяки не пахнут мятой и дымом. И не смотрят так, будто я — единственная женщина на свете.

— Ты и есть единственная, — он притянул ближе, поцеловал в макушку. — Для меня.

Восемь утра. Кухня. Сообщение Лене. Яр варил кофе — в турке, с корицей, как люблю. Сидела за столом, смотрела на ожог — он стал золотым, ровным, без пульсации, и казался не проклятием, а украшением. Трогала его пальцем — тёплый, живой, будто маленькое сердце билось под кожей.

Достала телефон. Лена уже не спала — прислала голосовое, судя по времени, в шесть утра.

«Ну что? Как ночь? Ты молчишь, я волнуюсь. Марфа сказала, что слышала странные звуки сверху. Крылья, говорит, хлопали».

Написала: «У него крылья».

Лена ответила через секунду: «Фетиш года».

«Идиотка».

«Но ты улыбаешься. Я по голосу слышу».

«Я не говорила, я писала».

«Улыбка чувствуется даже в тексте. У тебя всё в смайликах. Значит, всё хорошо?»

«Хорошо. Завтра — решим».

«Завтра — победим. Кстати, Катя нашла в интернете какой-то древний обряд. С кровью. Но я пока не вникала. Скажу при встрече».

«Какая кровь?»

«Не знаю. Не пугайся раньше времени. Всё будет хорошо».

Убрала телефон. Яр поставил передо мной кружку с кофе.

— Лена знает про крылья? — спросил он.

— Знает. Говорит, это фетиш года.

— А что такое фетиш?

— Это когда тебя возбуждают нестандартные вещи. Например, крылья.

— А, — он задумался. — Тогда у тебя фетиш на демонов.

— У меня фетиш на тебя, — поправила. — Конкретного. С крыльями и без.

— Это приятно слышать.

Он сел напротив, взял за руку. Пальцы горячие, переплетённые с моими.

— Сегодня последний день перед ночью, — сказал он. — Что хочешь делать?

— Быть с тобой. Просто быть. Не думать о завтрашнем.

— Хорошо, — он поцеловал мои пальцы. — Тогда будем просто быть.

Десять утра. В гостях у Марфы. Спустилась на второй этаж. Марфа сидела на табуретке у своей двери, вязала носок. Серый, шерстяной, маленький — явно не для себя, не для взрослого. Рядом лежал ещё один — голубой, с белыми снежинками.

— Для кого это? — спросила, хотя догадывалась.

— Для будущего, — ответила она, не поднимая головы. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью. — Для ребёнка-полукровки. Мальчика и девочки. Двойня, похоже.

— Какого ребёнка? — переспросила, хотя сердце ёкнуло.

— Какого-какого. Вашего. С Яром.

— У нас нет детей.

— Пока нет, — она подняла голову, посмотрела поверх очков. Глаза у неё были хитрые, но добрые. — Но будут. Вижу. Через год, может, через два. Ты родишь двойню. Вяжу им носки.

— Вы не можете видеть будущее, Марфа.

— Могу. Я кикимора, у нас дар. Не такой сильный, как у ведуний, но на носки хватает.

— Не верю.

— И не надо, — она протянула серый носок. — Возьми, спрячь. Пригодится. Через год вспомнишь мои слова.

Взяла носок. Мягкий, тёплый, пахнет шерстью и мятой — такими же травами, что сушатся у неё на лестничной клетке.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше завтра не подведи. Не дай Купале победить. А то носки некому будет носить.

— Не подведу, — пообещала.

Поднялась к себе. Яр сидел на диване, читал книгу — ту самую, с гаданиями. Кощей дремал у него на коленях.

— Марфа вяжет носки для нашей будущей двойни, — сказала.

— Двойни? — он поднял бровь.

— Мальчик и девочка.

— Она уверена?

— Она кикимора. Говорит, что видит.

— Кикиморы иногда ошибаются, — он улыбнулся. — Но если нет... буду самым счастливым отцом на свете.

— Ты не демон, ты человек. Завтра — будешь.

— Завтра — да, — он закрыл книгу. — Если ты решишься.

— Решусь, — сказала твёрдо. — Обещала тебе. И себе. И девочке на Калиновом мосту.

— Тогда завтра победим, — он протянул руку. — Идём завтракать.

Весь день. Провели вместе. Не говорили о завтрашнем, не строили