Високосный год - Манук Яхшибекович Мнацаканян Страница 43

— Господи, отзовись на молитвы мои, да вознесется к тебе мольба моя… Не отворачивай лика своего от страданий моих…

Тонкие лучи света, падающие из окна, стали короче, словно вплетаясь в молитву, смешались с шепотом, вознеслись к небу, оставив трепещущее пламя свечей — многочисленных перед изображением распятия и редких — в дальних углах.

Псалмопение продолжалось; народ, в основном пожилые женщины, все, как один, выпрямлялись, замирали и, одновременно становясь на колени, склоняли головы к каменному полу. Лишь Ахавни, уединившись в углу, словно не замечала этого ритуала. Она опустилась на колени, высоко подняв голову, да так и застыла. На лице ее не двигался ни один мускул. Отгородившись от окружения, отгородившись от богослужения, закрыв глаза, сжав губы, она, вероятно, говорила с каким-то своим богом, и бог этот, видимо, слышал ее, но не находил слов для ответа.

Священник помахал кадилом, воскурил, наполняя церковь запахом ладана. Мальчик с крестом, лежащим на библии, вышел вперед, молящиеся поднялись, стали целовать крест. Наверху зазвонили колокола.

Ахавни очнулась от звона, открыла глаза, увидела, что люди выходят из церкви, а возле нее стоит Парандзем.

— Помолилась?..

Ахавни не ответила. Вышла из церкви, подошла к женщине, сидящей на камне недалеко от входа, и подсела к ней. Ахавни не знала ее имени. Знала только, что и от ее сына давно не было писем. Посидят так вот молча рядом полчаса, час, повздыхают, потом одна за другой встанут и уйдут.

Было уже темно, когда женщина ушла. Давно закрыли церковную дверь, вокруг не было ни души. Из ущелья доносился шум Зангу[4], недалеко в лунном свете покачивался тополь, колебля тень, падающую за церковную ограду. Ахавни не заметила, как кто-то отделился от стены и подошел к ней.

— Пошли, — коснулась Парандзем ее руки.

И, только когда они вышли на мостовую и прошли порядочный путь, Ахавни остановилась и впервые призналась:

— Сердце чует недоброе.

— Бог милостив, — буркнула Парандзем и подумала: «Где его милость?» Но в следующее мгновение, испугавшись бога, вновь повторила: — Бог милостив.

— Ох, — после долгого молчания сказала Ахавни. — Хоть бы матушка моя была жива, была рядом…

Вернувшись из школы, Астхик тут же собралась отнести письмо Сируш, но вспомнила, что Сируш поздно возвращается домой. Она походила по своей комнатке, поняла, что не в состоянии оставаться одна, и вышла из дому. Под вечер, когда она вернулась, Сируш развешивала во дворе белье.

— Здравствуй, — сказала Астхик и почувствовала, как защемило у нее сердце.

— Здравствуй, — избегая ее взгляда, ответила Сируш и неожиданно стала бранить дворовых ребят, которые играли в «чилик-даста»[5] настолько далеко, что их палка никак не могла долететь до белья Сируш.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — проговорила Астхик.

— Говори.

— Пошли в дом, там скажу.

— Времени у меня нет.

— Это очень важно.

— Потом скажешь, — вновь пряча глаза, сказала Сируш и прикрикнула на детей: — Кому говорю, паршивцы?..

— Нельзя это откладывать на потом, — схватила ее за руки Астхик. — Я должна сказать сейчас.

Сируш поняла, что перечит напрасно, повесила последнюю рубашку и, взяв таз, пошла за Астхик.

— Война, — издалека начала Астхик, — всякое случается…

Сируш насторожилась: «Может, и об Акопе?..» У нее даже перехватило дыхание.

— Тысячами гибнут…

— Не мучай. Скажи.

— Похоронка пришла на Рубика…

Астхик думала, что Сируш станет рыдать, причитать, приготовилась ее успокаивать, но Сируш, лишь закрыв глаза, долго вздыхала.

— Ее принесли и подбросили мне, — запинаясь, сказала Астхик.

— Бедный Рубик. Бедная Ахавни…

— Каменное у тебя сердце, — укорила ее Астхик и вытерла глаза вышитым платочком. — Что мне теперь делать?..

Сируш молчала. Втянула в плечи и без того короткую шею и уставилась в пол.

— Умоляю, — опустила ей руку на плечо Астхик, — вы с Ахавни близки, отдайте ей письмо…

— Нет, нет, нет! — как от удара, дернулась Сируш. — Об этом и не заикайся!

— Что же мне делать? — всплеснула руками Астхик.

— Что хочешь, то и делай.

— А если сжечь?..

— Не знаю. Ведь это государственный документ. Я не слышала и не видела. Да тут еще вопрос пенсии. Матерям погибших дают пенсию.

— Погоди, не уходи, посоветуй, как быть…

Сируш вновь села на стул, обхватила руками колени.

— Подбрось кому-нибудь.

— А дальше?.. А если тот, кому подброшу, сожжет и не отдаст?

— Если случится такое, позже скажем, что мы не решились отдать матери, а тот, кто сжег, пусть отвечает…

Астхик не сообразила, что Сируш выдала себя.

— Кому же подбросить? — медленно спросила она.

— Кому хочешь.

— А как это сделать?

— Ты что — ребенок или притворяешься?.. Пойди, подсунь под дверь.

— Легко сказать.

— Если не легко, так пойди и отдай матери, — рассердилась Сируш. И добавила с иронией: — Ты у нас самая образованная, сможешь утешить.

— Ты с ума сошла!..

— Раз я сошла с ума, то ухожу.

— Подожди. Кому подбросить?..

— Да хотя бы Србуи. Слава богу, Товмас вернулся с фронта.

Астхик, обхватив обеими руками голову, посмотрела на Сируш, затем вздохнула.

— Ты никому не скажешь?..

— Не скажу.

— Поклянись!

— Клянусь Акопом. Только не сейчас, они дома. Рано утром подсунь под двери и уходи.

— Не могу оставаться дома с этим листком. Спрячь его у себя, а утром возьму.

— Ну уж изволь!.. — отрезала Сируш.

Астхик ночью спала у матери. Утром неслышно, как кошка, прошла по коридору, убедилась, что у Србуи дома никого нет, подсунула письмо под дверь и убежала.

— Какое нам до этого дело?.. — посматривая на спящих детей, сказала Србуи.

Товмас положил письмо на туалетный столик, скрипя протезом ноги, повернулся и, крепко сжав зубы, сказал: