Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк Страница 4

Из тоннеля за стеклянными дверями донёсся далёкий гудок.

Не громкий. Скорее усталый. Такой звук мог бы издать старый человек, которому снова пришлось вставать ночью, потому что кто-то живой заблудился.

Михаил поднялся. Рюкзак больно дёрнул плечо. Пакет из аптеки зашуршал.

Он пошёл к седьмому пути.

По дороге ему встретился мужчина в спортивных штанах с курицей. Он стоял возле выхода на платформу, пил квас и смотрел на Михаила так, будто ждал его, но не хотел в этом признаваться.

— Ну что, верхняя боковая? — спросил он.

— Похоже.

— Я Лёха, — сказал мужчина. — Можно Пельмень. Только не сразу, а когда подружимся.

— Михаил.

— Это ничего. У всех свои проблемы.

Михаил неожиданно улыбнулся. Небольшой такой улыбкой, почти бракованной. Но всё-таки.

— Вы тоже туда? — спросил он.

Лёха-Пельмень поднял свой билет. На нём Михаил успел увидеть только строчку: До звонка, который давно пора сделать.

— Ага, — сказал Лёха. — Видимо, поезд для идиотов.

— Почему для идиотов?

— А кто ещё покупает такие билеты?

Он пошёл первым, переваливаясь с ноги на ногу, с пакетом курицы, будто это был не пакет, а личный герб. Михаил пошёл за ним. За стеклянными дверями темнела платформа. Снег или дождь — что-то мокрое и нерешительное — летело под фонарями. На седьмом пути стоял поезд.

Он выглядел почти обычным.

И это было хуже всего.

Глава 2. Вагон 7, место 36

Почти обычным поезд был ровно с того расстояния, с которого почти все в жизни кажется нормальным. С перрона — да. Вагоны тёмно-зелёные, окна грязные, жёлтый свет внутри, у дверей проводницы в одинаковых куртках, колёса, запах мокрого железа, таблички с номерами. Где-то впереди ругался мужчина, потому что у него в билете было одно место, а в приложении другое, и он требовал «живого человека», хотя живой человек стоял перед ним, замотанный в шарф, с лицом, на котором было написано, что он сам бы с удовольствием стал приложением и перестал участвовать в этом цирке.

Возле седьмого вагона стояла проводница.

Она не была похожа на уставшую богиню, если богинь представляешь себе в белом, с венком, мягким голосом и свободным графиком. Эта была в тёмно-синей форме, с волосами, убранными так туго, будто они тоже пытались уйти, но их не пустили. Лицо у неё было широкое, спокойное, с маленькими усталыми глазами. Такие глаза бывают у людей, которые слишком много раз объясняли взрослым мужчинам, где находится туалет. На груди висел бейдж: ВАРВАРА СЕМЁНОВНА. Буквы на бейдже были чуть стёрты, как будто имя пережило не один маршрут.

Лёха-Пельмень подошёл к ней первым и протянул билет.

— Здравствуйте, мамаша.

Проводница посмотрела на него поверх очков.

— Я вам не мамаша. Я вам временное препятствие между перроном и койкой.

Михаил шагнул к проводнице.

— Билет, — сказала она.

Он протянул билет и почему-то почувствовал себя школьником, который не выучил стихотворение, но надеется, что сегодня не спросят. Варвара Семёновна взяла бумагу, провела пальцем по строке с направлением и чуть нахмурилась. Не удивилась. Просто нахмурилась так, как люди хмурятся при виде пятна на скатерти: неприятно, но не впервые.

Она щёлкнула компостером. На билете появилась маленькая дырка ровной формы. Михаилу показалось, что от неё пошёл слабый запах озона, как после старого ксерокса или грозы, которую не показали в прогнозе.

— Первый раз? — спросила она.

— На верхнем боковом?

— Туда, куда едете.

Михаил посмотрел на неё. За спиной ветер гнал по платформе мокрый снег. В жёлтом свете фонарей он был похож на плохо настроенный телевизор.

— А есть люди, которые ездят туда второй раз?

— Есть люди, которые и первый-то раз не доезжают.

— Это должно меня успокоить?

— Я похожа на человека, который вас успокаивает?

Не похожа. Совсем. Она была похожа на человека, который в случае пожара сначала проверит ведомость белья, потом выведет пассажиров, потом вернётся за чайником.

— Проходите, Рябинин. Стоянка сорок минут, а вы уже десять из них тратите на страх.

Она отдала билет. Михаил взял его, поднялся по металлическим ступенькам и вошёл в вагон.

Первое, что он почувствовал, был запах. У каждого поезда есть свой запах, но этот будто собрали из всех поездов сразу. Кипяток, пыльная обивка, старое железо, мокрая шерсть, дешёвый одеколон, варёные яйца, мандариновая кожура, чужие носки, сумки из кожзаменителя, лёгкая тревога и курица в фольге, которая уже заняла в вагоне моральное большинство. Запах был такой плотный, что его можно было вешать на крючок.

Плацкарт был почти пустой, но не совсем. И это «не совсем» сразу насторожило: люди сидели не так, как сидят обычные пассажиры перед отправлением. Обычные сразу устраивают малую гражданскую войну за место под столиком, полку для сумки, розетку и право открыть окно. Эти сидели тихо. Слишком тихо для плацкарта. Они были заняты каждый своим предметом, как будто всем заранее выдали реквизит.

На нижней полке у окна сидела женщина лет пятидесяти с аккуратной укладкой и выражением лица, будто она простила миру многое, но не качество влажных салфеток. На коленях у неё стояла большая сумка, из которой выглядывал контейнер. Женщина прижимала контейнер ладонью, как мать прижимает ребёнка в плохом районе.

Напротив неё, у прохода, сидел старик в коричневом пиджаке. Пиджак был из тех, что не стареют, а постепенно переходят в музейный статус. Рядом с ним стоял чёрный футляр. Футляр был длинный, потёртый, с металлическими замками. Михаил решил, что там аккордеон, но футляр выглядел пустовато, будто даже инструмент оттуда когда-то ушёл без объяснений.

На боковой нижней полке, закинув ногу на ногу, сидела девушка лет девятнадцати. Чёрная толстовка, короткие волосы с синими прядями, кеды, которые видели больше платформ, чем многие взрослые. Она держала телефон с разбитым экраном и смотрела в него так, будто телефон был единственным родственником, который ещё пытался светиться.

Чуть дальше, у окна, разместился мужчина в дорогой куртке. Он был лысоват, плотен, тщательно выбрит и пах так, как пахнут люди, которые считают, что одеколон может заменить характер. На маленьком столике перед ним лежала папка, рядом таблетки в блистере и бутылка воды. Он сидел прямо, но в его прямоте было что-то испуганное: так сидят в кабинете врача перед фразой «давайте посмотрим анализы».

Ещё один мужчина стоял в проходе и пытался положить на верхнюю полку кожаную сумку. Сумка не хотела. Мужчина был худой, в длинном шарфе, с блокнотом в кармане пальто и лицом человека, который заранее знает, что его недооценили. Он пыхтел, поднимал сумку, опускал, снова поднимал. В какой-то момент сумка съехала ему на голову.

Лёха-Пельмень уже сидел на своей нижней полке, расстёгивал пакет и раскладывал еду с видом полководца перед картой местности. Курица, хлеб, огурцы в банке, два варёных