Кровь зимы (СИ) - Екатерина Насута Страница 4

Тоска была рыхлой и вязкой, неочищенной. И собрала её Кая лишь потому, что именно эта тоска показалась ей особенной. Потом правда, ругала себя, на чём свет стоит. Какая особенная? Здесь, в Трущобах, она всегда одинакова.

— Хорошо. Сойдёт для начала. Если и испортишь, я тебя поколочу.

Это было обидно.

Она давно уже не портила заготовок. А Крыс давно не колотил её.

Стоило взять склянку в руки, и сомнения отступили.

Открыть пробку. Зажать узкое горлышко пальцем, не позволяя эфирной смеси выбраться. Но никогда не получается полностью избавиться от вони. И Кая вдыхает.

Дальше просто.

Перевернуть флакон.

И подхватить уже не эфир, но жирную тягучую смолку эмоции, которая сама приклеится к коже. Потянуть, осторожно, но резко, иначе не выйдет. И вот уже из жижи вытягивается ниточка. А теперь закрыть глаза и сосредоточиться.

Кая знала, что Крыс будет рядом.

Он всегда оставался рядом, когда она работала. И поначалу это его молчаливое присутствие её пугало, причём больше чем содержимое пузырьков. Потом Кая начала находить в этой тени за спиной успокоение.

Нить получилась именно такой, как должно. Тонкой настолько, чтобы при желании протянуть её в игольное ушко, и в то же время прочной. Пальцы крутанулись, и ещё раз, отмеряя правильный отрезок. Вот так.

На самом деле самой эмоции в растворе немного. Но Кая цепляет именно её, тёмную и тугую, ядовитую, каким может быть отчаяние, чтобы поспешно зацепить за выступ костяной прялки. И дальше — резкий поворот, чтобы нить не соскользнула. А потом обычное унылое движение. Вверх и вниз. Вниз и вверх. Пальцы за столько лет привыкли, они сами знают, что делать. Одна рука удерживает прялку, другая — тянет нить, очищая её от консервирующего раствора.

Это несложно.

Это…

Конец Кая перехватывает раньше, чем с него слетают последние капли побелевшей отработанной смолки. И, стянув с прялки, скатывает из очищенных нитей шарик. Теперь, избавленный от примесей, он даже красив. Этакий камушек с перламутровым переливом, только цвет болотный, желто-зеленый.

— Хорошо, — Крыс сам подставляет новый флакон. Эти другие. Они совсем крохотные, не больше ногтя Каи, а ещё широкогорлые, удобные. — И каплю консервирующего раствора добавь. Вот тут.

Он протягивает склянку с тяжёлым вязким содержимым.

— Смотри. Осталось на две трети. Этого тебе надолго хватит.

Раствор не пахнет эфиром, как тот, что они делали для смолки. Он тягучий и густой, как лак из мастерского старого Шуга. И с острого носика пипетки скатывается тяжело, нехотя, но плюхается во флакон, обволакивая шарик, расплываясь по его поверхности блестящей плёнкой.

— Вот так. Теперь он может лежать столько, сколько нужно. Но если вдруг решишь использовать, — кривоватые жёлтые пальцы Крыса закручивают крышку, а склянку вставляют в ячейку, — Или полностью, или остаток консервируй наново. Ясно?

Кая кивнула.

— Продолжишь?

Она снова кивнула.

— Хорошо. Я пожрать найду.

И ушёл.

А она растерялась. Столько, сколько себя Кая помнила, Крыс всегда был рядом. И стоял за спиной, когда она работала. А теперь вот… теперь взял и ушёл?

Кая понимала, что это правильно. Что ему осталось совсем недолго и ей надо привыкать быть одной. Но не хотела.

— Что ты там застыла столбом? — раздражённый голос донёсся откуда-то сбоку. — Работай, давай. За тебя твоё никто не сделает.

И это тоже было правдой.

Той ночью Кая работала до онемевших пальцев, до полуслепых глаз и судороги, что в какой-то момент свела руки. И тогда прялка почти выскользнула, Кая успела подхватить её в самый последний момент, и нить спасла, и заготовку.

Но Крыс нахмурился и сказал:

— Хватит. Завтра продолжишь.

Он сам вытащил прялку из онемевших пальцев, отложив в сторону. И сам же залил тёмный шар эмоции консервантом.

— Иди. Ешь. И спать.

Кая не спорила. Сил не осталось. Да и желания. Только взглянула на стол. Флаконов оставалось ещё прилично.

Их хватило и на завтра.

И на послезавтра.

И на следующий день, который пришёлся на неделю, тоже. Кая сидела, слушала, как переговариваются обитые бронзой рога, напоминая людям о богах и храмах. Сиплые голоса их пробивались сквозь толстую кладку кирпича, а Кая тянула очередную нить. Шкатулка-хранилище заполнялась.

Чёрный шарик ненависти.

И вереница желто-бурых. Тоска на Трущобах товар не самый редкий. Скорее уж здесь сложно найти что-то иное. К примеру радость. Радость яркая, как первое солнце.

И дорогая.

На неё всегда находится покупатель. Но эту Крыс сберег.

А вот отвращение белесое, с прожилками. И даже блеск лака не делает его нарядным. Боль — лиловый всех оттенков. Её, как и тоску, несут охотно, порой и вовсе даром. Отчаяние…

Отчаяние тёмно-синее, как небо.

Красивое.

А вот веселье разное. Но чаще всего мутное, больное, такое получается, когда рождено оно дурманным зельем. И не только веселье, кошмары тоже несут эту муть. С ними Кая особенно не любила работать. Почему-то кошмары легко привязывались. Они кололи пальцы, норовили