Развод по-имперски. Хозяйка разрушенного города - Валентина Гордова Страница 4

Дверка щёлкнула и беззвучно отворилась.

Поманив к себе шар света, я заглянула внутрь и вытащила неровную стопку каких-то бумаг.

Поверх всего лежало письмо от мамы.

Мои руки дрогнули, я едва всё не выронила. Не знаю, как удержала.

Мир вокруг зашатался страшнее прежнего. Не чувствуя ног и начиная задыхаться, я шагнула к столу и уронила на слой пыли содержимое сейфа.

Не заботясь о том, как сильно порчу платье, я рухнула на грязный пыльный стул и сгорбилась.

Схватившись одной рукой за угол стола, вторую я прижала к основанию шеи, умоляя себя просто дышать. Дышать и ничего больше.

Но как же больно! Под рёбрами разрасталась пульсирующая опухоль, сердце отчаянно гулко стучало, лёгкие сжимались от нехватки воздуха.

Я не была готова увидеть здесь письмо от мамы.

Она умерла четыре года назад, и последнее моё воспоминание – чёрный гроб и навеки застывшее прекрасное мамино лицо.

Она была невероятной красавицей. Как куколка с большими ясными изумрудными глазами, тонкими чертами лица, хрупкой невысокой фигурой и длинными густыми волосами цвета спелой пшеницы.

Говорят, мне досталась её красота. Только у меня волосы были с медовым оттенком, а глаза немного светлее.

Я прямо ледяными дрожащими пальцами вытерла текущие по щекам горячие слёзы, шумно подышала, успокаиваясь, и с превеликой осторожностью взяла конверт.

Он был запечатан воском и гербом маминого рода.

А ещё он пах её лавандовыми духами.

Пришлось снова дышать и ждать, пока слёзы перестанут так сильно бежать.

Шмыгая носом, я распечатала конверт, достала сложенный два раза белоснежный хрустящий лист, развернула и жадно вгляделась в изящные красивые буквы, выведенные мягкой рукой моей мамочки.

«Моя любимая Кали!»

Так, не плакать. Не плакать, я сказала!

Чуть ли не подвывая, я попыталась ещё раз.

«Моя любимая Кали!

В том, что случилось, нет и никогда не было твоей вины. Это целиком и полностью ответственность мерзавца Дамианэшана Аржант и... наша с папой непростительная ошибка.

Прости, что мы не уберегли тебя. Я не могу спать, зная, что ты в руках этого ничтожества, а я ничем не в силах тебе помочь. Мы завалили королевскую канцелярию, столичные храмы и Главное управление стражей письмами с требованием признать брак недействительным и спасти тебя от этого монстра, но нас продолжают игнорировать. Не волнуйся, я у тебя упрямая, я и до императора лично дойду! Только потерпи, моё золотце, и всё будет хорошо.»

Дальше читать не получилось. Я ревела, страшно подвывая, зажимая гудящие болью рёбра рукой и ужасно боясь испортить мамино письмо.

Я и не знала, что они всё это делали ради меня.

После той страшной ночи моего похищения Дамиан отправился к моим родителям, чтобы потребовать благословение на брак. Колин тоже был в доме, он слышал разговор Дамиана с моим отцом и потом передал его мне.

Отец отказался. Сразу, как только велел увести кричащую маму. Он не раздумывал ни секунды.

А Дамиан будто только этого и ждал.

«Вы будете или навещать дочь в моём доме, или собирать по кусочкам в окружных лесах», – лениво и безразлично сказал он ему.

«Почему именно Кали?», – с болью, которой не мог скрыть, отчаянно спросил отец.

«А почему нет? – отозвался получающий удовольствие мерзавец. – Она у вас красавица вышла. Само очарование. Сама... невинность».

От покушения на племянника императора и смертного приговора папу спас выбежавший Колин. Он встал, своим телом закрывая Дамиана, но спасая вовсе не его жизнь.

И папа не смог ударить по Колину. А потом и осознал, что родовую защиту Аржанта ему не пробить.

Вслед за этим пришло понимание, что он абсолютно ничего не может противопоставить Дамиану. И что этот визит за благословением был всего лишь издевкой с его стороны. Конечно, Дамиану не требовались никакие разрешения делать то, что ему вздумается.

Он уехал победителем, оставив моих родителей натурально живыми мертвецами.

Мама умерла через год. Говорят, сердце не выдержало...

Папа ушёл за ней ещё через год. Тогда в этих краях шла война, папа защищал город и жителей, но в самом последнем сражении просто опустил меч. Так говорят...

Уже не пытаясь остановить слёзы, я сделала свечение шара поярче и вернулась к письму.

«Я пишу в надежде, что ты получишь хоть одно из моих писем. Я не знаю, доходят ли они до тебя. Это я оставлю дома, на случай, если однажды ты вернёшься...

Папа наделил дом крупицей сознания и привязал к моему роду. Ты единственная носительница крови, он примет только тебя. Надеюсь, ты найдёшь успокоение и счастье в этих стенах.

Мы оставляем всё своё наследие тебе. Нужно сходить в администрацию и подписать дарственную на дом и земли. И в банк, чтобы стать единственной полноправной владелицей всех счетов.

Не теряй веры в себя и силы духа. Не позволяй плохим людям и событиям сломить тебя. Ты сильнее любой жестокости и самой чёрной ненависти, моя девочка. Ты светлая и добрая, ты способна делиться своим теплом со всеми, кто вокруг.

Помни, что за самой тёмной ночью всегда идёт рассвет.

И последнее: никогда, ни при каких условиях, ни за что на свете не ступая на Караульную тропу!

Всегда любящая и не теряющая веры,

мама.»

Глава 5

Глава 5

Я переоделась в свежую белую рубашку и узкую тёмно-зелёную юбку с высокой талией – последняя мода в столице, другой одежды у меня не было, хотя лично мне милее платья.

Волосы расчесала и переплела, заколов только у висков и оставив золотистыми длинными завитками на плечах и спине.

В оставленных родителями документах оказались заверенные дарственная, завещание и прочие ценные бумаги. Я добавила к ним документы о разводе на всякий случай.

Надев туфельки без ремешков на семи сантиметровом, самом маленьком, каблуке, я подхватила папку с документами, крошечную сумочку в цвет блузке и туфелькам, и покинула свой дом.

С первого шага оказалось ясно, что столичные законодательницы моды никогда в жизни не выезжали за пределы города и даже не представляли, как обстоят дела в других населённых пунктах.

Таких идеально ровных дорог, как в столице империи, не было больше нигде. Это там можно было спокойно гулять на экстремально высоких и тонких каблуках, а уж тут...

Мне приходилось идти невыносимо медленно. Привычка держаться величественно не позволяла опустить голову и уставиться себе под ноги, но глазами я не переставала