Последний император. Книга 1 - Максим Черный Страница 34

— Ваше Величество, я скажу вам прямо: я в деле. Я готов внести два миллиона рублей личного капитала прямо сейчас, не дожидаясь подписей остальных. Но у меня есть условие. Фабрика должна быть не просто большая, это должен быть образец. Если уж мы строим, то строим лучшее, что есть в Европе. Вы сказали про качество, я хочу, чтобы на каждой доске, на каждой паркетине стояло клеймо, которое будет значить, что это русское изделие и оно не хуже, а лучше любого импортного. Мы должны создать марку. И пусть через десять лет в Европе знают, что русский паркет это не дешёвка с востока, а высокий класс. Я готов вложить в это деньги и душу.

Кирилл, глядя на Морозова, мысленно поставил себе галочку. Он знал, что Морозов человек увлекающийся, но увлекающийся в правильную сторону. Его участие в проекте означало не только деньги, но и ту энергию, без которой любое предприятие, даже самое перспективное, рискует угаснуть в бюрократической рутине. Если Морозов возьмётся за дело с той же страстью, с какой строил свои текстильные фабрики, то через несколько лет архангельская лесная фабрика действительно может стать образцом.

Вслед за Морозовым подал голос и Людвиг Кноп, осторожный, медлительный, но именно потому веский.

— Я, Ваше Величество, всю жизнь торговал лесом. Я знаю этот рынок. Знаю, как покупают немцы: они хотят стабильных поставок. Скандинавы могут дать стабильность, у них всё налажено. Мы, если построим фабрику, должны будем дать стабильность такую же или лучше, иначе нас просто не воспримут всерьёз. Я готов вступить в дело и внести миллион. Но я хочу, чтобы управлял фабрикой не чиновник, а инженер. И не русский только, а тот, кто уже строил такие заводы в Европе. Надо выписать немца или шведа и дать ему все полномочия. Иначе мы будем вариться в собственном соку.

Кирилл кивнул. Он и сам думал о том же: на первых порах, пока не воспитают своих специалистов, придётся приглашать иностранных инженеров. Так делали в своё время и немцы, и японцы. Ничего зазорного в этом не было.

Прения продолжались ещё около двух часов. Купцы спорили, задавали вопросы, сомневались в мелочах, но чем дальше, тем яснее становилось, что сомнения эти касаются уже не самого дела, а деталей: как делить акции, как учреждать правление, где брать рабочих и как доставлять продукцию зимой, когда Белое море замерзает. Это были правильные, здоровые споры, которые свидетельствовали о том, что проект принят и что собравшиеся мысленно уже начали в него вкладываться. И когда, наконец, Кирилл закрыл совещание, он знал, что дело сделано.

Витте, который всё это время сидел в углу и почти не вмешивался в разговор, после ухода промышленников подошёл к императору и сказал вполголоса:

— Ваше Величество, разрешите заметить, что если бы вы сами были промышленником, у вас бы уже сейчас было состояние, сравнимое с иным бюджетом средней европейской державы. Вы продали им идею так, как не всякий коммивояжёр сумеет.

Кирилл усмехнулся и ответил, не оборачиваясь:

— Я не продаю идеи, Сергей Юльевич. Я их реализую. Это разница.

Он подошёл к окну и, глядя на зимний Петербург, добавил уже тише, словно размышляя вслух:

— Но вы правы в одном: эта фабрика — только начало. Когда она заработает, когда пойдёт прибыль, когда эти же люди увидят, что государство не обманывает и не отнимает, а даёт честно заработать, — тогда я предложу им ещё кое-что. Что-то, что изменит всё. Но об этом пока рано.

Он не стал уточнять, что имел в виду. Даже Витте, который за последние недели стал, пожалуй, самым близким к нему человеком в правительстве, не знал пока, что в голове императора уже складываются контуры ещё одного проекта, не связанного ни с лесом, ни с пошлинами, ни с железными дорогами. Проекта, который в двадцатом веке будет стоить миллиардов и ради которого Кирилл уже сейчас, в декабре 1894 года, начал исподволь собирать информацию о лабораториях, работающих с радиоактивными веществами, и об учёных, имена которых пока ещё никому ни о чём не говорили.

Но до этого было ещё далеко. А сейчас главное было начать. Лесная фабрика даст работу тысячам людей, наполнит казну, создаст прецедент успешного государственно-частного партнёрства. И, что не менее важно, покажет всем и в Европе, и в самой России, что новый император не просто говорит о переменах, но и делает их. Что он строит. Что он умеет считать деньги и не боится больших проектов. Это был сигнал. И сигнал этот должен был услышать каждый.

В дверь кабинета постучали, вошёл Стрепетов с очередной депешей от Макарова, только что прибывшей по проходящей через всю империю телеграфной линии. Кирилл развернул бланк и пробежал глазами по строчкам. Адмирал докладывал, что начал проверку тихоокеанских баз и что первые выводы будут готовы к концу января. В сухом, лаконичном тексте угадывалось то же, что и в докладах Витте, что и в разговорах с промышленниками, нечто среднее между тревогой и азартом. Азарт был хорошим знаком. Он означал, что люди, на которых Кирилл делал ставку, начали понимать: они участвуют не в рутинной инспекции, а в чём-то большем. В постройке нового корабля, который, возможно, доплывёт до таких берегов, о каких они и не мечтали.

Он отложил депешу и взял чистый лист. Вверху размашисто вывел: «О лесном деле». Затем пункт за пунктом: дорога, причалы, концессия, налоговые льготы, акционерное общество, приглашение иностранных инженеров, стандартизация, марка, экспортные контракты. Он писал быстро, уже не замечая, как перо скользит по бумаге, рука, ещё недавно неловкая в обращении с письменным прибором, теперь работала автоматически, как и всё в этом теле, которое наконец стало подчиняться ему полностью. За окнами темнело. Где-то далеко, за Невой, сгущалась декабрьская ночь, а он всё сидел и писал, потому что знал: каждая минута, потраченная сейчас на планирование, сбережёт потом годы. И в этой работе, в этом непрерывном, поглощающем его целиком движении мыслей, цифр, схем и распоряжений он чувствовал себя не просто императором. Он чувствовал себя тем, кем всегда и был: управляющим. Самым главным управляющим самого большого предприятия в мире.

Глава 13

Академия

Бумаги по военной академии легли на стол императора в конце января, три пухлые папки, перевязанные суровой бечёвкой и запечатанные сургучом военного министерства. Кирилл, едва завидев их в руках у Стрепетова, который внёс папки с той особой осторожностью,