Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 33

Глава 11. Вторжение бога Купалы

Солнце заливает кухню, Кощей дремлет на подоконнике, свернувшись калачиком, и лишь иногда вздрагивает во сне. Сижу за столом, Яр напротив, пьёт кофе из своей любимой кружки «Ты меня бесишь». На нём моя футболка (сегодня — чёрная, с надписью «Я не сплетница, я просто много знаю»), джинсы и босиком. Волосы растрёпаны, на щеке след от подушки — он заснул на диване под утро, не стала его будить.

— Ты сегодня счастливая, — замечает он, отставляя кружку.

— С чего ты взял?

— Улыбаешься. Всё утро. Даже когда чистила зубы. Слышал, как ты напевала что-то в ванной.

— Это не улыбка, это гримаса. Лицо затекло после сна.

— Нет, это улыбка. У тебя ямочка на левой щеке. Заметил вчера, когда ты смеялась над сериалом.

— У меня нет ямочки.

— Есть. Я нашёл. Она появляется, когда ты сдерживаешь смех.

— Ты слишком много на меня смотришь.

— Недостаточно, — он протягивает руку через стол, берёт за пальцы. — Могу смотреть на тебя вечность.

— У тебя вечности нет. Осталось три ночи.

— Тогда буду смотреть без перерыва. Не спать, не есть, не моргать. Только смотреть.

— Ты с ума сошёл.

— Немного. Но это от любви.

— Ты не говорил «люблю».

— Говорил. Ты не верила.

— А сейчас поверю?

— Сейчас не надо, — он целует пальцы. — Сейчас надо пить кофе, пока не остыл.

Смеюсь. Он целует пальцы. Ожог на запястье теплеет — ровно, золотисто, как маленькое солнце. Чувствую это тепло даже через кожу.

Вдруг — звонок в дверь. Резкий, требовательный, не как у соседей. Не как у Марфы — та стучит условным стуком: три коротких, два длинных. А тут — просто трезвон, будто кто-то давит на кнопку и не отпускает. Кощей вскакивает, выгибает спину, шерсть дыбом. Шипит — так, как слышала от него только раз, когда он увидел чужого кота во дворе.

— Кто это? — Яр напрягается, глаза из янтарных становятся алыми. Его пальцы сжимают кружку так, что она трещит.

— Не знаю. Никого не жду. Может, курьер?

— Курьеры звонят из домофона. А это — в дверь.

Иду к двери. Смотрю в глазок. На площадке стоит парень. Лет двадцать пять, в цветастых шортах до колен, сандалиях на босу ногу, футболке с надписью «Sunshine» и улыбкой, которая не обещает ничего хорошего. На голове — венок из живых полевых цветов, за плечами — укулеле. Улыбается во все тридцать два зуба, но глаза — светлые, почти белые, с вертикальными зрачками.

— Кто это? — шепчет Яр, стоя за спиной.

— Не знаю. Похож на организатора фестиваля «Вдохновение». Или на того, кто потерялся по пути на Бали.

— Не открывай.

— А если он сосед?

— У соседей нет укулеле. И таких глаз.

Открываю. Парень входит без приглашения, отодвигает плечом. Проходит в прихожую, скидывает сандалии, идёт на кухню. Садится на мой стул, кладёт ноги на стол — прямо на скатерть, которую вчера стирала. Кощей прыгает с подоконника и убегает в спальню, даже не оглянувшись.

— Привет, — говорит парень. — Я Купала. Бог летнего солнцестояния. Ты, Алиса, портишь мне игрушку.

Смотрю на него. Потом на Яра. Яр побледнел так, что его шрамы на груди стали видны через футболку. Его глаза горят алым, кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

— Ты похож на организатора фестиваля «Вдохновение», — говорю. — Спился там, что ли? Или это у тебя профессиональное?

— А я и есть организатор, — Купала ухмыляется, берёт мою кружку, отпивает кофе. Морщится, будто лимон съел. — Мир — мой фестиваль. Люди — мои зрители. А ты, Алиса, — плохая зрительница. Слишком много импровизируешь.

— Ничего не импровизирую. Я живу.

— Вот это и есть импровизация. А я люблю, когда всё по сценарию. Когда страдают красиво, по правилам.

— Не нравится — не пей, — выхватываю кружку. — Что тебе надо?

Купала вздыхает, закидывает руки за голову. Укулеле звенит — тонко, фальшиво.

— Объясняю для непонятливых. Наложил проклятие на Яра пятьсот лет назад. За то, что ослушался. Полюбил смертную — Веду. Думал, что она — его судьба. А она оказалась дрянью, но это не важно. Важно, что он нарушил правило. Огненный Змей не имеет права любить. Он — инструмент.

— Он человек, — говорю. — Больше, чем ты.

Купала смеётся. Громко, раскатисто, будто я рассказала анекдот.

— Обижаешь, смертная. Я — бог. Выше человеческого. Выше любви, выше страха, выше смерти. Я — вечность.

— Ты — самодур с укулеле, — Яр делает шаг вперёд, заслоняет собой. — Уходи. Не трогай её.

— Не трону, — Купала поднимает руки, изображая безобидность. — Пришёл поговорить. Предложить сделку. Честную, по-божески.

— Какую сделку? — спрашиваю из-за плеча Яра.

Купала смотрит на меня. Глаза светлые, почти белые, с вертикальными зрачками, как у козы. От этого взгляда становится не по себе — будто он видит насквозь, видит все страхи, все тайны.

— Ты «размягчаешь» Яра, Алиса. Он становится человечным. Слабым. Это мне не нравится. Если ты полюбишь его по-настоящему, искренне, не из жалости, не из страха — я потеряю власть над ним. Проклятие спадёт. Он станет человеком. А я останусь без игрушки. А игрушки люблю. Особенно такие, которые горят.

— И что ты предлагаешь?

— Выбор. К седьмой ночи — к воскресенью — ты должна решить. Либо ты скажешь ему «люблю» — тогда сниму проклятие, но сотру у тебя память о любви вообще. Станешь эмоционально плоской. Как доска. Ни радости, ни страсти, ни привязанности. Только холод и пустота. Будешь ходить, работать, есть, спать — но не чувствовать. Ничего.

— А второй вариант?

— Ты скажешь «не хочу» в момент его уязвимости. Когда он будет слаб, напуган, подавлен. Я скажу, когда именно. Ты произнесёшь эти слова — и он умрёт. Рассыплется в пепел. Прямо у тебя на глазах. А ты останешься с памятью, но без любви. Как в первом варианте, только он будет мёртв. И будешь помнить, что это ты его убила.

Молчу. Внутри всё кипит — злость, страх, отчаяние. Ожог на запястье пульсирует алым — впервые за несколько дней. Больно, горячо, будто кто-то прижигает кожу.

— Ты чудовище, — говорю.

— Я бог, — поправляет он. — Боги не бывают