Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин Страница 31

— Вот, — доложил он.

— Одна?

— Двенадцать обещали в сентябре.

Мишка, стоявший рядом, посмотрел на кошму, потом на Ганина, потом опять на кошму.

— Эдуард Вениаминыч.

— Да?

— А к сентябрю уборка кончится.

— Я знаю, — отозвался Ганин. — Тогда они будут на следующий год.

И вот на это Мишка не нашёлся.

Он потом три раза за вечер повторял это мужикам с интонацией восхищения — «тогда они будут на следующий год», — и все смеялись, а Ганин, уезжая, попросил кошму положить на комбайн Дудника, потому что тот идёт первым.

Кошму положили Дуднику.

Она пролежала у него в кабине до конца сезона, и её ни разу не развернули, и это, если считать по-честному, был совершенно правильный результат.

Поговорил я с Пашкой в тот же вечер.

Поговорил плохо.

Нашёл я его у комбайна Дудника — он там докручивал что-то в темноте, при фаре, — и выговорил ему примерно следующее: что был неправ, что накричал зря, что устал, и что шутка тут ни при чём.

Он выслушал.

— Ясно, — отозвался Пашка.

— Паш.

— Да я понял, Пётр Сергеевич. Всё нормально.

И это «всё нормально» было сказано ровно тем тоном, каким восемнадцатилетний парень говорит взрослому, что всё нормально, когда ничего не нормально.

Я постоял и ушёл.

Он и правда носил это до весны.

Не обиду — обиды у него не было, — а осторожность: с того вечера и до самого мая он в разговоре со мной был на полшага дальше, чем раньше, и я это чувствовал каждый раз и каждый раз не знал, что с этим делать.

В ту же ночь у нас случилась ещё одна вещь, помельче.

Позвонил Аркадий Павлович.

Позвонил он не мне — телефона на стану нет, — а в контору, и мне передали через Пилипчука в половине двенадцатого: завтра к восьми к председателю.

Утром я приехал.

Аркадий Павлович сидел с районной сводкой, и настроение у него было такое, какое бывает у председателя двадцать пятого августа.

— Садись. Читай.

Сводка была по темпам уборки: двадцать одно хозяйство, три графы — намолочено, сдано, процент к плану.

Мы стояли седьмыми.

— Ну и что? — спросил я.

— А то, что Новосёлово четвёртое.

— Так у них двадцать два комбайна.

— Я знаю, сколько у них комбайнов. — Аркадий Павлович отодвинул сводку. — Мне вчера звонили из района. Не по сводке звонили, а так — поинтересовались, как у нас с темпами.

— И что вы?

— А что я. Сказал, что убираем.

Он посидел.

— Петь. Ты мне вот что скажи. Ты можешь до тридцать первого дать ещё процентов восемь?

Я подумал.

Дать восемь процентов до тридцать первого можно было ровно одним способом: снять две машины с отвозки на подработку, поставить резервный комбайн, у которого не готов коленвал, и работать до половины двенадцатого ночи вместо десяти.

— Могу. Только я вам их дам за счёт сентября.

— Как это?

— Так это. Люди на пределе. Если я их сейчас на две недели загоню по четырнадцать часов, то в сентябре у меня встанет половина по здоровью и по технике.

Аркадий Павлович побарабанил.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил я. — Я думаю.

— Ну думай. — Он придвинул сводку обратно.

Из этого разговора не вышло ничего.

Я не стал загонять, он не стал настаивать, и в сводке мы к тридцать первому поднялись на шестое место сами по себе, потому что в «Восходе» три дня шёл дождь.

Двадцать четвёртого всё село гудело про свадьбу.

Гудело оно не про молодых, а про Сорокину.

Приглашение ей Кузнецова отправила накануне, с Санькой, и Сорокина его приняла — то есть взяла из рук, сказала «спасибо, приду» и закрыла дверь.

После чего в селе началось.

Обсуждали три вещи: придёт или не придёт; если придёт, то куда её посадят; и если посадят не туда, то что будет.

Мокеиха ставила на скандал.

Твердохлебиха — на то, что придёт, посидит час и уйдёт, что было бы, по общему мнению, самым правильным решением.

Мать не ставила ни на что.

Она обронила одну фразу, за которой, как выяснилось через сутки, стояло знание.

— Не пойдёт она.

— Почему?

— А у ней Генка.

Генка Сорокин, внук, восемьдесят третьего года призыва, служил второй год, и в тот август от него не было писем шесть недель.

Шесть недель — это ничего.

Это ровно ничего не значит, письма из армии ходят как ходят, и любая бабка в селе это знает, включая Сорокину.

И всё равно шесть недель.

Двадцать четвёртого я вернулся домой в двенадцатом часу.

Вернулся я не на стан, а домой, потому что на двадцать пятое была назначена свадьба у Кузнецовых, и на свадьбу надо было идти чистым, и, значит, надо было топить баню.

Баню топила мать.

Она натопила её в одиннадцать вечера, после дойки, и сама пошла первой, а я после неё, и это был первый раз за десять дней, когда я по-настоящему вымылся.

Из бани я вышел в первом часу.

Спать не хотелось совершенно.

Так бывает, когда сильно устал и потом резко остановился: тело обмякло, а голова работает, и работает она вхолостую, гоняя по кругу одно и то же — Пашкино лицо с канистрой, Дудника с его «ты знаешь», Мишку у бочки.

Я походил по двору.

Потом зашёл в дом, взял керосинку, потому что свет к ночи опять отключили, и полез в сундук за чистой рубахой на завтра.

Рубаха лежала внизу.

А сверху, поперёк белья, лежала серая картонная папка с тесёмками.

Глава 11

Сундук у нас стоял в горнице, у окна, под вязаной накидкой.

Мать проветривала его раз в год, первого июня, и это была целая процедура: вынести всё во двор, разложить на верёвке, пересыпать нафталином и к вечеру уложить обратно в том же порядке.

Порядок я знал наизусть.

Сверху лежало бельё — простыни, наволочки и три полотенца с петухами, вышитые бабкой и не использованные ни разу за двадцать лет. Под ними отрез синего крепдешина, купленный матерью в семьдесят первом на платье и с тех пор лежавший, потому что жалко резать.

Ещё глубже — отцовский костюм.

Костюм этот висел бы в шкафу, если бы у нас был шкаф,