Иван Великий 2 - Михаил Шерр Страница 31

Если с гектара выйдет тонн восемь, я буду доволен. Это пудов пятьсот сырой массы с десятины.

Воды в ней девять десятых. Сухого корма останется пудов пятьдесят, и это надо помнить, чтобы не обольщаться.

Но сравнивать всё надо с нулём, потому что пар сейчас не даёт ничего.

А вторая составляющая это клевер. Его специального посевного на Руси конечно нет, никому в голову такое еще не приходит. Но в полях его огромное количество и в сене его хорошо видно.

Но мне нужны семена и они оказывается тоже есть. Бабы с детьми семена клевера специально собирают, потому что в некоторых селах и деревнях есть традиции добавлять его в зерно при приготовлении муки и делать настойки для приема внутрь. Сейчас в середине 15 века на Руси, выражаясь знакомыми мне терминами, бал правит народная медицина. И клевер используется очень широко, в основном конечно используются цветки и саму клеверную траву, но семена тоже и достаточно широко.

Так что проблем с семенами на должно быть, тем более, что я собираюсь начать свою аграрную революцию со скромных восьми десятин земли.

Но чтобы начать что-то делать я должен получить разрешение и одобрение отца Великого Князя Московского Василия Васильевича.

Сейчас конечно мне что-либо просить намного проще, чем, например, после моего возвращения в Москву после контузии полученной на Оке летом.

Разгром орды Мазовши изменил очень многое, а вернее всё. Никто из ныне живущих русских князей и воевод не может похвалиться таким воинским успехом. А то, что это целиком и полностью моё не отрицает никто.

А успешно проведенный торг при выкупке татарских знатных пленников, мой авторитет поднял вообще на немыслимую высоту и зацементировал его нахождение там.

Сумма выкупа с лихвой превысит пятилетний ордынский выход, ту его половину которую уплачивает Москва.

Последние лет тридцать-сорок назад его общая сумма со всех русских земель, в том числе и с южных отошедших Литве, составляет около семи тысяч рублей золотом. Москва платит половину. Так сложилось лет двадцать назад, когда платили двум, а бывало и трем ханам одновременно. Это было во времена разброда и шатания в Орде, но общая сумма всё равно составляла семь тысяч. Соответственно общая сумма делилась на двоих. А когда у них всё утряслось, сумма выхода с Москвы осталась половинной, то есть три с половиной.

При этом надо отметить, что выход выплачивался нерегулярно, бывали годы когда его не было. Но Ховрин всегда считал его по максимуму, то есть по семь, и ежегодно. И это нисколько не отражалось на тех сборах которые осуществлялись по всему княжеству, они не уменьшались ни на деньгу. И это было правильно. Благодаря этому последние годы всегда удавалось сводить концы с концами и постепенно выпутываться из финансовой безнадеги, которая накрыла Русь после возвращения Великого Князя из татарского плена.

У казначея Великого Князя полного безденежья не бывает, и на дело деньги всегда находятся, конечно в разумных пределах. Внезапное и неожиданное пополнение великокняжеской казны на десятки тысяч рублей отразилось только на моем авторитете и на выполнении моих пожеланий. А так как ничего сверхестественного я не требовал, то и отказов не было.

Мои военные дела, оружейные и начало формирования нового войска, пока были не особо затратными и Ховрин практически без возражений выделяет все запрашиваемые мною суммы.

А задуманные аграрные преобразования вообще особых денег пока не требуют, денег выделенных осенью для начала вполне хватает.

Глава 11

24 февраля 1458 года Москва готовилась встретить праздник — Обретение главы Иоанна Предтечи. В Успенском соборе Кремля готовилось не просто праздничное богослужение, а таинство, которому суждено было стать событием государственной важности: крещение новорожденного княжича, нареченного в честь своего отца Иваном.

Глашатаи уже разнесли весть: сегодня в главном соборе земли Русской, Успенском, свершится крещение наследника. В деревянных княжеских палатах, где молодая Великая Княгиня Мария Борисовна еще только оправлялась после родов, царило необычное оживление. Княгиня на крещении сына присутствовать не может, ей в храм после родов заходить еще нельзя и мальчик будет на руках у кормилицы.

Февральское утро встретило Москву жестоким морозным туманом. Белый камень Успенского собора, возведенный еще при Калите, тонул в молочной дымке, а маковки его золотых куполов казались парящими над землей свечами. Внутри же, за тяжелыми дубовыми дверями, бушевало море тепла и света — сотни восковых свечей оплывали в руках бояр и иноков, смешивая свой запах с густым, сладковатым дымом мирры и ладана.

Только что отгремела утренняя служба. Стихли суровые басы дьяконов, замер на клиросе строгий знаменный распев, и в наступившей торжественной тишине остался лишь треск лампад да мерное дыхание собравшихся. В полумраке, рассеиваемом дрожащим светом восковых свечей и масляных лампад, золотились оклады древних икон. В воздухе витал густой запах ладана, смешанный с морозной свежестью, которую вносили за собой бояре и княжеская свита.

В самом центре собора, где пол был устлан персидскими коврами, стоял митрополит Иона, облаченный в белоснежный саккос, расшитый жемчугом и крестами, держащий в руках тяжелый серебряный крест. Седой, с глубокими морщинами на лице, он выглядел ветхозаветным пророком и казалась воплощением небесной власти на земле. Рядом с ним стояли двое восприемников: Филипп, епископ Суздальский и Тарусский и Вассиан, епископ Сарский и Крутицкий.

Когда младенца, завернутого в дорогие меха и кружева, внесла в храм на руках кормилица, митрополит Иона начал первую часть таинства — огласительные молитвы. Но взоры всех присутствующих были прикованы к тому, кто стоял чуть поодаль, опираясь на резной посох. Это был Великий Князь Московский Василий Васильевич. Слепой, но величавый, он словно видел внутренним зрением всё, что происходило. Его лицо с провалившимися веками было сурово, в руках он сжимал зажженную свечу, символически передавая свет веры своему первому внуку.

Голос старца, привыкшего повелевать и наставлять, разнесся под сводами собора. Он читал запретительные молитвы, отгоняя от неокрепшей души младенца всякую нечистую силу. По чину, принятому на Руси, молитвы читались троекратно.

Затем наступил момент, который стал делом восприемников младенца. Митрополит обратился к собравшимся:

— Отрицаешися ли сатаны, и всех дел его, и всего служения его, и всей гордыни его?

Подошедшие к купели восприемники, владыки-епископы Филипп Суздальский и епископ Вассиан Сарский, выглядели суровыми воинами Церкви. По древнему обычаю, они дунули на запад, плюнули в сторону тьмы, символически отрекаясь от сатанинской гордыни, и ответили за младенца. Их громкие и твердые голоса трижды прозвучали в ответ митрополиту: «Отрицаюся!». Затем, твердо и чеканно, они прочли