Вожатый из 90-х - 5 - Валерий Александрович Гуров Страница 31

Тогда Кирилл сослался на общие установки внутри группы.

— Кто их слышал? — уточнил я, снова сводя к конкретике его слова.

— Воспитанники слышали, Роман Михайлович. Или вы и это будете отрицать?

— А вы будете и далее утверждать всё, что заблагорассудится? Я же тоже могу поупражняться в риторике, которая не имеет под собой почвы.

— Приведите пример, — попросил Олег Дмитриевич.

— Пример… — я специально запнулся, делая вид, что думаю о том, какой пример привести. — Ну, представьте, если бы я сказал, что вы, Олег Дмитриевич, и вы, Кирилл Андреевич, замешаны в коррупционной схеме.

Олег Дмитриевич сразу вздрогнул, а Кирилл сузил глаза.

— Тогда это было бы клеветой, — выпалил директор.

— А то, в чём меня обвиняет Кирилл Андреевич, — это истина в последней инстанции?

Сравнение сработало. От моего взгляда не ушло, как Кирилл и директор переглянулись.

— Это предположение и вопрос, который вы либо можете подтвердить, либо опровергнуть, — сказал директор и снова на автомате потянулся к узлу своего многострадального галстука.

— Так вот и я выдвигаю точно такое же предположение, — отрезал я. — А вообще, прежде чем выдвигать подобного рода предположения, спросите, как было у самих воспитанников.

Олег Дмитриевич и Кирилл снова переглянулись, после чего последний кивнул.

— Обязательно спросим.

Кирилл сразу согласился. Наверное, ему казалось, что отдельные показания развалят общую версию красных.

Я же напомнил и про бумаги Ярцева. Леон увидел их уже после возвращения.

— А про семейные дрязги я до сегодняшнего дня вообще ничего не знал, — я развёл руками.

Олег Дмитриевич тотчас попытался вывести документы психолога за рамки разговора. Кирилл сам вернул их внутрь, заявив, что реакция Леона могла быть подготовлена заранее.

— Кем?

— Вами.

— Когда?

— Это установит комиссия, — Кирилл впервые опустил глаза, не выдержав моего прямого взгляда.

Я посмотрел на инспектора.

— Удобная система. Если Леон молчит, его научили скрывать. Если говорит, повторяет мои слова. Если подчиняется отцу, с ним всё хорошо. А если задаёт вопрос, становится внушаемым. Так у вас в ПДН принято?

Тот ничего не ответил и молча сделал пометку.

После ещё нескольких попыток Кириллу пришлось признать, что прямых доказательств моего участия в исчезновении нет. Леночка внесла это в протокол.

Тогда Кирилл потребовал опросить Леона в моё отсутствие.

— Если вы ничего ему не внушали, он повторит всё сам.

Я поднялся.

Пока что, с какой стороны ни заходи, ничего толкового у комиссии не получалось. Да и с такой подготовкой получиться не могло по определению. Я же окончательно убедился, что Олег Дмитриевич, скорее всего, вёл свою игру, никак не согласованную с Кириллом. С одной стороны, понятно, что у него попросту не было времени для того, чтобы подготовиться сообща со своим подельником. А с другой… ну да ладно — с выводами я не торопился.

В коридоре Леон стоял у окна. Рядом ждали Глеб, Стас и Пашка. Их оперативно вызвала Леночка, пока мы упражнялись в риторике с Кириллом.

Я кивком показал Леону заходить в кабинет.

— Прошу, молодой человек.

— Меня вызывают? Что говорить?

Дверь была приоткрыта, и потому в кабинете за моей спиной стало тихо. Там тоже ждали моего ответа. Думали, что я вот так вот запросто подставлюсь.

— Правду говорить. Даже если она мне не понравится, — подтвердил я свой нарратив.

Леон коротко кивнул, шмыгнул носом.

Перед его входом я потребовал оставить на опросе инспектора, полностью вести протокол и не предлагать подростку готовые версии. Семейные и имущественные вопросы предложил задавать только в той части, которая касалась событий в лагере.

Кирилл назвал это попыткой ограничить комиссию. Но инспектор после небольшой паузы поддержал мои условия.

— Леночка, внесите это в протокол или что вы там ведёте, — я повернулся к синеглазке.

Та, разумеется, записывать ничего не спешила, но теперь вынуждена была это сделать.

Пацан наконец вошёл. Дверь закрылась неплотно: нижний край малость цеплялся за пол, и оттого оставалась щель. Идеально подходящая для того, чтобы разговор было слышно почти полностью.

Опрос начался в спокойной и деловито-подчёркнутой манере. Сначала инспектор объяснил Леону правила, после чего комиссия получила цельный рассказ.

Увидев машину отца, Леон решил, что его увезут до окончания проверки. За прачечной он раньше нашёл старую кладовку с отстающей доской возле двери. Место выбрал сам. Красным о нём не рассказывал. Со мной не связывался. Телефон подтвердил отсутствие звонков и сообщений. Его пацан комиссии тоже показал.

— Давайте будем иметь в виду, что записи могли удалить, — возразил Кирилл.

Инспектор тотчас потребовал показать признаки удаления. Разумеется, их не нашлось, и эта версия Кирилла закончилась раньше, чем успела попасть в протокол.

— Ну а потом я вернулся, услышав голос отца, который говорил таким тоном… — пацан замялся, подбирая слова. — Так, будто он очень злой. Я думал, что сейчас у кого-то проблемы, и увидел, как отец держит Романа Михайловича за пиджак.

Кирилл, естественно, попытался зацепиться за формулировку. Ну и лихо, но довольно предсказуемо, попробовал представить возвращение проявлением зависимости от вожатого. И вот тут Леон очень красиво перевернул это обвинение с ног на голову.

— Да что вы, Кирилл Андреевич, какой Роман Михайлович, я беспокоился только о вас… ну и об Олеге Дмитриевиче тоже. Поэтому продолжать сидеть в кладовке я никак не мог.

Самый важный момент наступил, когда разговор дошёл до бумаг Ярцева.

— До исчезновения ты видел эти документы? — спросил Кирилл.

— Нет, — ответил честно пацан.

— Тогда они не могли стать причиной твоего ухода.

— Я спрятался из-за отца. Бумаги увидел потом.

Красавчик, однако. Леон не пытался улучшить собственную версию. Этим ответом он закрыл удобную для меня возможность и одновременно стал гораздо убедительнее.

— Так а с чем связан твой страх собственного отца? — продолжил давить Кирилл.

— Дело в том, что скоро мне исполнится восемнадцать.

— Насколько я помню, отец лично привозил тебя в лагерь, и у тебя не было желания от него спрятаться. Напротив, ты не хотел тут оставаться… Вы же наверняка помните самый первый день, — Кирилл повернулся к Феде, — и можете это подтвердить для протокола?

Кирилл опять пытался вывернуть всё так, что Леон так отнёсся к отцу именно после моих манипуляций.

— Нет, это никак не касается того, что происходило в лагере, — уверенно возразил пацан, ничуть не смутившись. — Это семейные дела. Мои и отца.

— Да-да, нам известно о наличии у тебя психологической травмы, это неприятная тема, — проговорил Кирилл. — Но мог бы ты рассказать об этом чуточку подробнее?

— Конечно. Хотя не