Вечность без тебя - Наталья Тудаль Страница 3

Внизу, под текстом, рука сама вывела знак — змею, кусающую себя за хвост. Я посмотрела на него и нахмурилась. Я не планировала рисовать. Палец двигался сам, будто им управлял кто-то другой. Я приписала снизу: «Уроборос. Алхимический символ цикличности. Возможно, ошибка перевода». Потом зачеркнула «ошибка».

Домой я вернулась поздно. Дети уже спали. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Я села за стол, открыла блокнот и перечитала перевод. Строчки лезли в голову, как заноза под кожу. «Если ты море — я стану водой». Это ж надо так любить. В моем мире такого не было. В моем мире были кредиты, ржавая вода из крана и бывший муж, который вывез микроволновку.

Я захлопнула блокнот. Легла в кровать не раздеваясь, уставилась в потолок и долго слушала, как за окном шумит ветер. Он пах бензином, мокрым асфальтом и осенью. Но где-то на краю сознания, уже проваливаясь в сон, я почувствовала другой запах. Разогретый металл и кедр. Мужские руки со следами ожогов.

Я дернулась и проснулась. За окном по-прежнему была осень. В кране по-прежнему шла рыжая вода. Я по-прежнему была Лесей Ветровой, лаборантом, матерью двоих детей и женщиной, которую бросил муж.

Но что-то изменилось. Что-то уже начало просыпаться.

Глава 2

Глава 2

Александр

Москва внизу никогда не спит.

Я стоял у панорамного окна пентхауса и смотрел, как город переваривает сам себя — огни, смог, бесконечные ленты машин, ползущих по МКАДу светящимися гусеницами. Где-то там, в этом муравейнике, рождались, умирали, женились, разводились, брали кредиты и выплачивали ипотеку. Проживали свои короткие слепые жизни, не зная, что за ними наблюдают. Не зная, что мы существуем.

Четвертая ночь без сна. Сон для меня не необходимость. Я могу не спать неделями, месяцами, годами — тело бессмертного восстанавливается иначе, ему не нужен отдых в человеческом понимании. Но иногда я заставляю себя лечь, закрыть глаза и провалиться в темноту, потому что без этого мозг начинает плавиться от воспоминаний. Проблема в том, что в темноте приходит она.

Каждую ночь разная. Рыжая норманнка с ножом в ребрах, которую я нашел на берегу фьорда — она вырывалась, кричала что-то на своем языке и плюнула мне в лицо, прежде чем умереть. Черноглазая китаянка, выпившая яд прямо за чайной церемонией, — она улыбалась, глядя мне в глаза, и ее губы синели быстрее, чем я успевал что-то сделать. Венецианка, шагнувшая с моста Риальто в зеленую воду канала, — я вытащил ее, откачал, держал за плечи, а она хохотала, глядя на мое мокрое лицо, и говорила как сильно она меня ненавидит.

Шесть жизней. Шесть лиц. Одна душа. Зарина.

Каждый раз, просыпаясь, я помнил каждую секунду. Помнил запах ее кожи — он не менялся от тела к телу, легкий, с нотой миндаля и меди. Помнил ее голос — тембр, интонации, манеру растягивать гласные, когда она сердилась. Помнил, как она умирала у меня на руках. Каждый чертов раз умирала, а не выбирала меня. Потому что я давил. Потому что я требовал. Потому что я пугал ее своей бессмертной любовью, как пугает ребенка слишком яркий огонь.

Я отвернулся от окна. Город продолжал мерцать за спиной, но я больше не хотел на него смотреть.

Дверь открылась без стука. Михаэль. Кто же еще. Горбун, хромающий на левую ногу, в неизменном сером костюме, который сидел на его сгорбленной фигуре как на вешалке. В руках — поднос с чашкой. От чашки поднимался пар, пахло травами и чем-то терпким, лекарственным.

— Ты не спал, — сказал он вместо приветствия. — Выпей.

Я взял чашку, но пить не стал. Просто держал в ладони, чувствуя, как тепло растекается по пальцам. Механическое тепло. Оно ничего не грело внутри.

— Я больше не могу, Михаэль, — произнес я, глядя на пар. — Я устал.

Он молчал. Потом подошел ближе и сел в кресло напротив, не спрашивая разрешения. За шестьсот лет совместной жизни мы давно перестали нуждаться в формальностях.

— Ты говорил это в 1847-м, — заметил он тихо. — И в 1912-м. И в 1944-м. Но ты все еще здесь.

— В 1847-м я был моложе, — я поставил чашку на подоконник. — В 1912-м у меня еще была надежда. В 1944-м шла война, и я не мог позволить себе сдохнуть, потому что нужен был Клану. Сейчас мирное время, Михаэль. Клан справится без меня. Совет давно хотел подвинуть меня с поста — пусть забирают. Я свое отслужил.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я повернулся к нему. Он смотрел на меня снизу вверх, поджав губы. Морщины на его лице складывались в знакомый узор — тревога пополам с упрямством.

— Я хочу запустить протокол, — сказал я ровно. — Обнуление. Пусть Совет решит дату. Я свое отслужил.

Повисла тишина. Михаэль замер — так замирает старый пес, услышавший далекий выстрел. Я видел, как дернулся его кадык, как побелели костяшки пальцев, сжатых на подлокотнике.

— Ты дашь себе год, Александр, — проговорил он наконец. — Год. И если ничего не изменится, я сам проведу ритуал. Но не сейчас. Не сегодня. Ты понял меня?

Я кивнул. Не потому, что согласился. Потому что спорить с Михаэлем в такие моменты было все равно что спорить с приливом.

За спиной Михаэля, в проеме двери, ведущей в спальню, возникло движение. Я почувствовал ее запах раньше, чем увидел, — тяжелые духи с нотой мускуса и еще чего-то сладкого, приторного. София.

Она стояла, прислонившись плечом к косяку, в шелковом халате, который ничего не скрывал. Длинные загорелые ноги, свежий маникюр, волосы рассыпаны по плечам. Красивая, хищная, но чужая.

— Иди ко мне, любимый, — промурлыкала она, даже не взглянув на Михаэля. Она никогда не замечала его. Он был для нее частью интерьера, вроде старой мебели, которую не выкидывают только потому, что привыкли.

— София, я работаю, — ответил я, не двигаясь с места. — Закажи себе что-нибудь. Колье, машину или платье. Что хочешь. И уйди.

Ее лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть — на секунду маска совершенной красоты треснула, и оттуда выглянуло что-то острое, злое, нетерпеливое.

— Ты в последнее время невыносим, — бросила она.

— Я в последние лет триста невыносим. Привыкай.

Она фыркнула, развернулась и скрылась в спальне. Через минуту вышла уже одетая — элегантное платье, туфли на шпильке. Процокала к выходу, не глядя на