Развод. Эффект невозврата - Ева Шах Страница 3

говорили. Опасным. Холодным. Слишком собранным. С тем самым типом мужской тишины, от которого хочется или выпрямиться, или сбежать. Он не давил голосом, не играл властью демонстративно, не повышал тон. Но рядом с ним все время было ощущение, что ты стоишь перед человеком, который видит не твою одежду, не резюме и не то, как ты держишься, а точку, где ты можешь треснуть.

Именно поэтому я так боялась этого собеседования.

Не потому, что он мужчина.

Не потому, что красивый.

И даже не потому, что владелец огромной компании, куда мне, по логике моей прошлой жизни, вообще не стоило соваться.

Я боялась, что он посмотрит на меня и сразу поймет: я пришла сюда не только за работой. Я пришла сюда как женщина, которой срочно нужен берег, прежде чем ее окончательно смоет течением.

Но он не дал мне развалиться.

Хуже.

Он заставил меня собраться.

Лифт приехал, двери открылись. Я вошла внутрь, прислонилась затылком к зеркальной стене и закрыла глаза.

Три дня.

Три дня, чтобы доказать, что я не ошибка в собственном резюме. Не “бывшая жена ресторатора”. Не женщина, которую выбросило из жизни, а она теперь в панике хватается за первое попавшееся.

Три дня, чтобы вернуть себе вес.

Телефон в сумке завибрировал.

Егор.

Конечно.

Я смотрела на экран несколько секунд, как смотрят на змею, заползшую в детскую комнату. Слишком знакомую, чтобы испугаться по-настоящему, и слишком опасную, чтобы недооценить.

Сбросила.

Через пять секунд пришло сообщение.

“Ты серьезно решила игнорировать меня?”

Я усмехнулась.

О, да. Вот это уже мой бывший почти-муж. Не “как дети?”, не “ты где?”, не “нам надо поговорить”. Сразу раздраженное, мужское, хозяйское: как это ты смеешь не отвечать?

Следом еще одно:

“Мира, хватит устраивать цирк. Возьми трубку.”

Цирк.

Я вышла из лифта в холл, где пахло дорогим кофе, кондиционированным воздухом и деньгами. Вокруг сновали люди в идеально сидящих костюмах, на шпильках, с ноутбуками, с пропусками на шее, с лицами, у которых есть графики, дедлайны и причины не распадаться на части посреди рабочего дня.

Я тоже хотела такое лицо.

Собранное. Деловое. Спасительное.

Телефон завибрировал снова.

“Я жду тебя вечером дома.”

Я остановилась прямо посреди холла.

Дома.

Интересно, какое именно место он сейчас назвал домом? Ту квартиру, из которой я ушла? Пространство, где он продолжает считать все своим? Или ту модель семьи, в которой я обязана возвращаться после любого унижения, потому что “ну куда ты денешься”?

Мне вдруг стало так спокойно, что даже холодно.

Я открыла диалог и впервые за много дней ответила.

“Я больше не живу у тебя дома, Егор.”

Печатал он мгновенно.

“Не начинай.”

“Я уже закончила.”

Пауза.

Потом:

“Ты не в том положении, чтобы разговаривать со мной в таком тоне.”

Вот это было так в его стиле, что я чуть не рассмеялась вслух.

Не в том положении.

Потому что у меня двое детей.

Потому что я ушла без накопленной финансовой подушки.

Потому что у меня провал в карьере длиной почти в восемь лет.

Потому что, по его расчетам, я должна была быстро испугаться собственной смелости и начать откатываться назад.

Телефон дрогнул в ладони.

Я набрала:

“Ты ошибся. Именно сейчас я впервые в том положении, в котором хочу быть.”

И выключила звук.

Сердце колотилось как безумное. Но это был уже не страх. Скорее — абстинентный синдром после долгой зависимости. Когда ты впервые говоришь “нет” человеку, перед которым слишком долго жила в режиме внутренней стойки смирно.

— Мирослава?

Я обернулась.

Алина Зорина шла ко мне через холл, быстрая, яркая, в светлом брючном костюме и на каблуках такой высоты, будто гравитация лично с ней давно капитулировала. Ее короткие темные волосы были уложены идеально небрежно, губы — яркие, взгляд — цепкий, живой, веселый.

Алина всегда выглядела так, будто умеет побеждать не только на переговорах, но и в погоде.

— Ну? — спросила она еще издалека. — Ты живая?

— Пока да.

— А после Ратникова это уже достижение, — фыркнула она, беря меня под локоть. — Пошли. Кофе. Срочно. У тебя лицо женщины, которая только что обезвредила бомбу зубочисткой.

— Примерно так и было.

Мы свернули в небольшую кофейную зону у панорамных окон. Я отказалась от сладкого, от воды, от всего и взяла только черный кофе.

Горький. Крепкий. Правильный.

— Ну рассказывай, — потребовала Алина. — Он тебя съел, прожевал или пока только попробовал на вкус?

— Он... — Я запнулась, подбирая слово. — Очень опасный.

Алина довольно улыбнулась.

— Добро пожаловать в клуб наблюдательных.

— Нет, я не про это. Не про образ. Не про деньги. Не про “суровый босс”. Он правда опасный. Он слушает так, будто вскрывает. И все время ощущение, что любое слабое место он видит раньше, чем ты сама.

— Видит, — кивнула Алина спокойно. — Именно поэтому я тебя к нему и отправила.

Я оторвалась от чашки.

— Что?

— Мира, тебе не нужна была работа “из жалости”. Ты бы там сдохла через месяц. Тебе нужен был кто-то, кто увидит в тебе не брошенную жену, а ресурс. Даже если будет бесить тебя до зубовного скрежета.

— Он уже бесит.

— Прекрасно. Значит, все идет правильно.

Я покачала головой.

— Иногда мне кажется, что ты ненормальная.

— Иногда? — Алина усмехнулась. — Какая щедрость. Обычно люди понимают это быстрее.

Я сделала еще глоток и наконец почувствовала, что начинаю возвращаться в тело. Сердце все еще колотилось, но уже не так бешено. Пальцы перестали дрожать.

— Он дал мне три дня, — сказала я.

— Ого.

— Это плохо?

— Это интересно. Ратников не любит экспериментировать на дорогих системах. Если дал три дня, значит, ты его зацепила.

Я посмотрела на нее с раздражением.

— Только не начинай.

— А я еще ничего не начала.

— И не надо. Меня не надо ни с кем сводить. Особенно с мужчинами в дорогих костюмах и с глазами профессионального хищника. Мне нужна работа. Только работа. С четким окладом. Лучше с ДМС. И без сердечных катастроф.

Алина медленно подняла ладони.

— Ладно, ладно. Я молчу. — Потом усмехнулась. — Но, между нами, это смешно. Ты говоришь о нем так, будто уже чувствуешь температуру воздуха, когда он входит в комнату.

Я сжала чашку сильнее, чем стоило.

— Алина.

— Молчу.

Я отвернулась к окну.

Москва внизу была огромной, серой, сияющей и абсолютно