Иван Великий 2 - Михаил Шерр Страница 29

Зерно было сухое, холодное и тяжёлое.

Дальше он стал говорить числа, и говорил их без книги, и я перестал спрашивать по одному, потому что он отвечал вперёд.

Было в октябре шестьсот четвертей. С октября израсходовано сто восемьдесят. Осталось четыреста двадцать.

— Из них сто двадцать семенные, — сказал он и показал лопатой в дальний конец. — Вон там лежат. Их не тронь.

— До нового урожая хватит?

— Хватит, — Аверкий подумал и добавил, — ежели весна не затянется и новый урожай во время подойдет.

— А ежели затянется?

— Тогда, государь, — он сказал это ровно и обыденно, — худо будет. Одно спасение, что летом много чего уже можно есть.

Я стал спрашивать про скот, и он отвечал, как человек, не просто знающий, а разбирающийся в каждой мелочи.

Сена накошено осенью четыреста копён. Против прошлого года даже больше.

— До Благовещения у нас сено всегда вольное. А потом до Егория немного похуже бывает. Но загодя загатавливаем много веников, да и солома в этом годе добрая. Дотянем (Егорьев день вешний — двадцать третье апреля, когда первый раз выгоняют скот).

— А бывает, что не дотягиваете? — сразу же задал я резонный вопрос.

— Наша обитель, государь, богатая. Сенокосы у нас добрые, и рук всегда хватает. Но бывало и у нас, как же без этого.

— А скотина вся хорошая?

— Двух коров возможно на верёвки поставим. Обе стельные, отёл в мае.

Он сказал про верёвки так, как говорят про сани в декабре.

Я спросил, что это значит. Оказалось что корове или телке продевали под брюхо верёвку, перекидывали через матицу и вязали за столб. Она и стоит. У глубокостельных коров иногда такое бывает, ляжет и потом не встает. Это бывает чаще всего от бескормицы, а иногда вообще не понятно почему.

— А отчего не режете, она же не просто так ложится?

— Так стельные же.

Он поставил лопату и обернулся ко мне.

— Режем на Покров (Покров — первое октября). Скот с пастбища, нагулян. Тогда же и сено меряем. Сколько сена накошено, столько и голов оставляем зимовать. Лишних под нож, мясо в соль.

— Нынче сколько забили?

— Двух старых коров и быка, семь бычков да двенадцать овец. Солонины в зиму вышло сорок два пуда. А весной чего резать. Мясо на ней в марте худое, пудов шесть-семь от силы. Живая она телёнка даст и молоко даст. Да и солить весной куда? Лёд к июню сойдёт.

Я велел Антипу записать. Делал это он медленно и помогал себе языком.

Аверкий ждал. Не торопил, не переспрашивал и не смотрел на него как на помеху. Стоял и молчал, а следующее число называл только тогда, когда тот поднимал голову.

Я спросил про молоко.

— Летом две кринки в день. Если три, то очень хорошо. К осени по одной.

— А зимой?

— А зимой, государь, молока мало, да и запуски стараемся на посты подгадывать, в основном на Великий, а на Рождественский поменьше.

Кринка — это литра полтора. Две-три кринки на пике, потом меньше. А на круг наверное выходит литров восемьсот, а хорошо, это у тех буренок что дают летом по три, возможно ближе к тысячи.

В пятьдесят седьмом средний надой на одну корову по колхозам средней полосы был около двух тысяч, в племхозяйствах конечно больше. Разница выходила больше чем в второе, а то и больше.

Уже у двери Аверкий сказал, упреждая вопрос.

— Всякое зерно, что тут лежит, я в лицо знаю. Оттого и цело.

После житницы пошли к архимандриту.

В княжеских теремах уже начали появляться дымоотводы, но в келье настоятеля все по старинке, топят редко и по-чёрному. Стол, лавка, образ, лампада.

Афанасий выслушал меня и сразу не ответил, когда я попросил показать монастырскую книгу.

— Покажи книгу, — сказал я во второй раз.

— Зачем, государь?

— Хочу знать, чем земля живёт.

— Земля хлебом живёт, — сказал он. — Это и без книги ведомо.

— Мне надобно число посмотреть.

Архимандрит смотрел на меня довольно долго. В декабре он выкатил мне счёт за пальбу, за сено, за потраву и за место под яром. Счёт был подробный и справедливый. Я по нему заплатил и держу слово третий месяц.

Мы с ним оба это помнили, и про это больше не сказали ни слова.

— Аверкий. Принеси обе, — наконец распорядился архимандрит.

Принесли две, житничную и долговую.

Я развернул долговую и стал читать. Получалось у меня это быстро, потому что таких книг разобрал не одну сотню. Правда, те были на четыреста лет старше этой, лежали в фондах под шифром, и над каждой приходилось сидеть с лупой.

Эта была новая. Чернила на последней странице ещё блестели, и писал её человек, стоявший рядом со мной.

— Скоро глядишь, государь, — сказал Аверкий.

— Привычен.

— К чему привычен?

Я не ответил.

Дьяковская волость. Пятьдесят четыре двора в двенадцати деревнях.

Прошлой весной брали хлеб в долг девятнадцать дворов. Отдали осенью одиннадцать. Восемь переписаны на нынешний год, и из этих восьми трое берут второй год подряд. Один двор запустел. Ушли на Юрьев день и не вернулись.

— А нынче сколько придут? — спросил я.

— Двадцать с лишним.

Аверкий ответил, не подумав ни секунды.

— Откуда знаешь?

— Зима долгая.

— Год ведь был не худ.

— Год не худ, — согласился он. — Просто зима долгая.

Я сидел и смотрел на эту строчку. Двадцать с лишним из пятидесяти четырёх. Больше трети дворов не дотянут до травы на своём хлебе. В год, который здесь считают неплохим. И это знают заранее, за два месяца, и никого это не удивляет.

Дальше пошли умолоты. Пятьдесят третий — сам-третей. Пятьдесят четвёртый — сам-друг. Пятьдесят пятый — сам-третей. Пятьдесят шестой — сам-четверт. Прошлый — сам-третей.

— А сорок шестой? — спросил я. — И сорок седьмой?

Аверкий промолчал и пожал плечами, но не потому, что не помнил.

— Ели семена, — сказал он наконец. — В сорок седьмом часть сеяли купленным. Брали в Ярославле по восьми алтын за четверть.

— Против скольких?

— Против двух. Вчетверо, государь. Голодная цена, и на моей памяти она повторяется не однажды. В волости тогда запустело девять дворов из сорока трёх. Четыре стоят пусты по сей день. Одиннадцатый год стоят.

— А обитель?

— А обитель выстояла. У нас всегда запас есть.

Я перешёл к навозу, его сейчас называют назёмом.

— Сколько назёма со скотного двора за зиму выходит?

— Возов пятьсот.

— Сколько надо на десятину?

— По хорошему шестьдесят.

— А сколько у вас пара?

— Сорок десятин.

Он назвал числа подряд, спокойно, как называют вес и меру. Я быстро прикинул названные цифры