Дракон и Некромант. Мой выбор - Ирина Савицкая Страница 29

Фермер смотрел с сомнением.

— А магия ваша? Говорят, вы можете землю заставить.

— Не заставить, — ответила Лиссандра. — Помочь. Если я сейчас буду давить силой, я выжгу остатки. Магия не панацея. Она только ускоряет то, что уже заложено. Если почва мертва полностью — никакая магия не воскресит. Но здесь не полностью. Здесь еще есть жизнь. Просто ей нужен воздух и время.

Она достала из сумки небольшой мешочек с семенами клевера и вики.

— Посейте это по краям. Клевер разрыхляет землю корнями, вика затеняет и не дает пересыхать. На следующий год здесь уже можно будет сажать рожь без магии.

У фермера дрогнули губы.

— А если не получится?

— Тогда пришлю другие семена. Будем пробовать еще. Земля не предает, она просто устает. Отдых и севооборот — вот ее лекарство.

Она поехала дальше, к трем соседним хозяйствам. Везде повторялось одно и то же: истощенная почва, отчаяние, недоверие к «городским травницам». Она не спорила. Показывала, как проверять влажность простым прутиком, как делать грядки с уклоном, чтобы вода не застаивалась. Оставила семена, списки трав-сидератов, обещание прислать учениц помогать с посадками.

— Вы не похожи на тех, кто сидит в замке, — сказал ей напоследок один из фермеров, коренастый мужик с рыжей бородой. — Те присылают приказы. Вы приехали сами и землю руками трогали.

— Потому что я сама учусь, — ответила Лиссандра. — И земля — лучший учитель.

Она вернулась в Ауриэль к вечеру. Уставшая, с грязными руками и ноющей поясницей. Но в груди горело тихое удовлетворение. Она не спасла поля за один день. Она начала их лечить. И этого пока хватало.

Глава 21 Кайден. Последние приготовления

Глава 21 Кайден. Последние приготовления

Стол в зале совещаний был завален бумагами так сильно, что деревянной столешницы почти не было видно — свитки лежали на свитках, карты на картах, а сверху, как вишенка на торте, красовались записи управляющего, который никак не мог запомнить, что склады на схеме нужно обозначать кружочками, а не крестиками. Кайден стоял у окна и смотрел, как над долиной собираются тяжелые осенние тучи. Это были не дождевые облака, которые быстро проливаются и уходят, а те, что приносят с собой первый снег, заставляют людей загонять скотину в хлева и проверять, достаточно ли дров на зиму.

В комнате пахло воском, сухими чернилами и еще чем-то неуловимым, тем особым запахом, который появляется, когда осень уже вступила в свои права, а отопление еще толком не включили — холодным камнем, застывшим за день, и последними листьями, которые ветер занес на подоконник. На левом краю стола лежал контракт с Гильдией «Серебряные Весы» — свежий, с еще не расплющенной как следует печатью и подписями всех, кто имел право подписывать такие документы. Гильдия сдалась. Не было ни торгов, ни условий, ни попыток переиграть его в последний момент — они просто признали, что Кайден выиграл эту партию, и молча вышли из союза с Советом Крови.

Рядом лежало письмо от Барона Речной Заставы — всего несколько строк, написанных торопливым, нервным почерком человека, который не привык писать много, потому что больше привык действовать мечом, а не пером.«Восточные тропы закрыты для чужих. Дозоры на месте. Переправа под моим контролем до весны. Если вам что-то понадобится — предупредите заранее, я не люблю сюрпризов» .

Кайден усмехнулся, перечитывая эти строки. Барон перешел на его сторону не потому, что вдруг проникся любовью к Ауриэлю, и даже не потому, что считал Кайдена правым в этом споре. Он просто испугался — испугался, что Совет перекроет и его торговые пути, и тогда он останется ни с чем посреди зимы. Страх — плохой советчик, он заставляет людей совершать глупости и идти на поводу у сильных мира сего. Но пока выгода Барона была крепко привязана к благополучию Ауриэля, Кайден мог спать спокойно.

Совет остался без союзников. Гильдия ушла, Барон переметнулся на другую сторону, и даже граф Пепельных Холмов притих, прикидывая в уме, к кому лучше прислониться, чтобы в итоге не потерять свой кусок пирога. Давление, которое они пытались организовать в последние месяцы, лопнуло, как мыльный пузырь — не от одного сильного удара, а от того, что Кайден терпеливо перекрывал им кислород неделя за неделей, месяц за месяцем, и в какой-то момент дышать стало просто нечем.

Он подошел к карте, все еще развернутой на столе, и принялся водить пальцем по извилистым линиям реки, отмечая склады, перекрестки и те узкие места, где две телеги не могли разъехаться, не свалившись в кювет. Он не собирался штурмовать Аспид — он вообще не думал о войне в привычном смысле этого слова, с копьями, штурмовыми лестницами и горами трупов. Он просто убирал опоры одну за другой, как крестьянин подпиливает сучья у старого дерева, чтобы оно рухнуло само, не дожидаясь топора дровосека.

Совет не мог больше кормить свой род. Гильдейские обозы обходили их земли стороной, Барон контролировал броды, и даже те немногие купцы, которые раньше готовы были рисковать ради высокой прибыли, теперь предпочитали не связываться. Что оставалось у Совета? Только холод, который грыз их изнутри, и старая, иссохшая гордость, которая не позволяла признать поражение — даже когда проигрыш был очевиден для всех, кто умел смотреть и делать выводы.

Кайден закрыл глаза, положил ладони на стол и почувствовал под пальцами прохладное, чуть шершавое дерево, хранившее память о сотнях локтей, которые на него опирались, о сотнях карт, которые на нем разворачивали. Он позволил теплу подняться от груди — не резко, не рывком, а так, как поднимается вода в роднике, когда ледяной покров наконец отступает и уступает место весне. Тепло потекло вниз, в каменную основу здания, обтекая фундамент, проникая в мельчайшие трещины, заставляя древние стены дышать ровно и спокойно, как дышит лесной зверь, когда чувствует, что опасность миновала.

Ветер снаружи сменил направление — Кайден почувствовал это даже сквозь закрытые окна. Легкое, едва уловимое движение воздуха, которое говорило о том, что магия не спит, что она откликается на его зов и готова работать, пока он держит ритм. Он постоял так несколько минут, прислушиваясь к себе, к своему дыханию, к тому, как сердце бьется ровно и спокойно, без паники и спешки. Потом убрал руки от стола и выдохнул — шумно, с облегчением.