Троесолнца - Наталья Шунина Страница 29

от нас ушёл, но ещё приходил без коляски. Я катил на самокате по дорожке, окидывая хозяйским взглядом парк в поисках подходящей лужайки, где можно было бы оторваться с мячом. Парк рядом с домом был исхожен вдоль и поперёк, и так как взрослые шли туда, только чтоб от меня отделаться, я его не любил. Начали играть. Папа откровенно поддавался.

– Па, ну бей! – пытался я его завести. – Па, ну ты не играешь! Ну не так!

Лужайка имела небольшой наклон, поэтому мяч скатывался постоянно не туда, и я только и делал, что за ним бегал.

– Па, ну давай! Бей! Только, чур, по-настоящему!

Папины поддавки убили последние проблески азарта, а его натянутые потуги пошалить оказывались хуже безразличия. Ведь раньше, до ухода, он мог меня спровадить (если у него не было настроения), а сейчас делал вид, что ему интересно, как будто мы уже не были родными и об отсутствии настроения нельзя было заявить напрямик.

– Па, куда ты отвернулся!

– О, какие люди в Голливуде! – оживился папа, увидев какого-то прохожего, машущего ему с дорожки пятернёй.

Мужик, получив от папы ответные жесты, пошёл к нам навстречу. Идя вальяжно, но быстро, он постоянно поправлял свою волнистую пшенично-рыжеватую шевелюру, слегка встряхивая плечом. У него этот жест был слитным: когда он встряхивал плечом, он обязательно касался волос, а если руки тянулись к копне (являющейся, судя по всему, предметом гордости), то само собой подпрыгивало плечо. Но глаза его меня оттолкнули ещё больше, чем привычка поправлять волосы: уголки их так резко были направлены вверх, что казалось, они вот-вот перевернутся в обратную сторону, а потом хитро встанут на место, будто фокуса не произошло.

– Сколько лет, сколько зим, – ответил ему тот, подойдя и пожимая руку. – А это что за малыш? Твой? – наклонился он ко мне с лицом «ути-пути». Глаза, как я и ожидал, перевернулись в обратную сторону и встали на место как ни в чем не бывало.

Я бросил в него мяч. Угодил в пузо.

– Совсем, что ли, спятил? А ну-ка извинись перед дядей! – дал мне подзатыльник отец и пригрозил пальцем, мол, ждёт ремень.

– Да, брось ты, Вить, он же маленький. Наверное, играть хотел, да? – говорил он сердобольно, поправляя свою шевелюру и встряхивая плечом.

– Я ему покажу играть!

– Хорош тебе, – говорил мужик.

Перекинувшись парой фраз, мужик предложил «хлебнуть пивасика». Отец ещё более оживился. И они пошли за пивом, оставив меня с мячом и самокатом на лужайке. Я спрятался за дерево и стал перебирать обиды, накопившиеся за несколько недель: в прошлый раз гулял со мной всего час, на машинки не отвёл, к бабушке Алёше не отвёз…

Получив ещё один подзатыльник за то, что спрятался и не отзывался, я разобиделся в пух и прах. Они сидели на скамейке, попивая пиво, я бродил неподалёку, поминая уже не только теперешние, но и отгремевшие несправедливости: его уход, пустые обещания, мамины мигрени, смерть моей колонии улиток… И так я заковырялся в них, что в какой-то момент впал в прострацию. Перестали они меня волновать. Даже то, что теперь он не с нами, меня не трогало. Я машинально отбрасывал ногами камни, листву и мусор, которые мне попадались при ходьбе, потом взял палку и стал водить ею по трещинкам, рытвинам и ухабам земли. Водил-водил бездумно и сам не заметил, как увлёкся…

И до чего же чудным мне показалось это занятие! Неровности почвы вдруг стали превращаться в рыцарей, драконов, в замки и узоры. И как замечательно (нарочно так и не придумаешь) лежали камни, разбросанные то там, то сям среди листвы! Сколько радости в них было, сколько игры! Некоторые были во мху, другие, совсем крошечные, походили на зубы зверя, третьи – на куски скалы, а чёрные – так те осколки метеора. Ух, вот это сила! А их расположение относительно друг друга и деревьев было так прелестно и совершенно, что никакие обиды не могли перекрыть моей радости и ощущения сотворчества всей этой земной геометрии. Палкой я стал выводить около них узоры, пытаясь не упустить ни одной детали: где какой муравей, где жук, сучок, подгнивший во влаге листок или листок со следом чьего-то ботинка. Долго я так чертил рельеф, пока не услышал откуда-то издалека голос отца:

– Бажен!

И я на всех парах, спотыкаясь на бегу, помчался к отцу и, врезавшись в него, обнял.

– Полегче, парень, – засмеялся он, похлопывая меня по спине.

– Скучал по тебе, – проскулил я в ответ, ещё крепче и крепче его обнимая.

А мужик охал и приговаривал: «Славный парнишка». Но он мне не был уже противен.

Где-то через месяц после этих случаев, после неба и земли, я увидел красоту Василька. Так история началась.

Все знали, что де-юре Василёк моя. Это доподлинно подтвердилось дракой с Суручану и явствовало из всех моих действий. Однако де-факто я боялся к ней подойти. Ещё раз повторю: истинная Красота на самом деле страшна. Именно потому, что Она всегда революционна, Она всегда расширяет, выводит из орбиты покоя в какие-то далёкие, а значит, неизвестные выси. Нет, тогда я об этом не думал. А тогда меня просто трясло от страха оплошать или ляпнуть тупость и тем самым опровергнуть тот свой образ загадочного собирателя улиток (молва дошла-таки и до школы после того, как представителей моей расформированной экс-колонии встречали по нашему району) и нелюдимого отщепенца, который все возникающие вопросы решает кулаками и дружит только с Саранчой (так звали Вовку за то, что он любил сжирать по четыре хот-дога зараз, обильно измазывая харю кетчупом и горчицей и чавкая на всю рекреацию). Я как будто носил красоту Василька с собой – всюду, где бы ни находился, и всё проверял через эту красоту, то есть она была универсальной линзой, через которую можно было просмотреть и понять всё что угодно. Например, можно было сразу сориентироваться, кому нужно набить морду, а кому следует помочь избежать родительской порки. Сейчас я понимаю, что так(!) носить красоту предмета одушевлённого (и одушевлённого чрезмерно, а значит, в любом случае изменчивого и в своей красоте) можно только до тринадцати с половиной лет.

Позже, когда я во всех смыслах подрос, у меня появились сомнения морального характера. Мог ли я предаваться рукоблудию (спустя столько лет, в которые я успел так заматереть и опошлиться, мне сложно употребить в отношении неё слова типа «мастурбации» или «дрочки», это оскорбит ту святую память о Васильке). «Конечно нет», – выписал себе вердикт! И я даже помню, как