Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев Страница 26

Адмирал рывком поднялся, подошёл к окну и с такой силой задёрнул тяжёлую штору, словно хотел вычеркнуть из реальности и море, и солнце. Новицкий обернулся, его лицо исказила жёлчная усмешка.

— Раз вам, сударь, делать нечего и на подвиги тянет, я вам такой подвиг обеспечу, что авиация покажется детской прогулкой. У нас тут «Краб» вернулся из похода. Офицеры — частью в отпуске, частью в госпитале. Команда — сплошные лихоимцы и сорвиголовы, на которых клейма ставить негде. Пороху нанюхались, теперь у них берег под ногами горит.

Новицкий вернулся за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги и начал что-то быстро писать, продолжая разговор:

— О воздухоплавании приказываю забыть! Назначаю вас ответственным за увольнение нижних чинов подводной лодки «Краб» на берег. Лично сопроводите эту банду. Туда и обратно. Чтобы ни одной драки, ни одной разбитой морды в порту. Понятно? Исполняйте. О результатах доложите завтра. Свободны!

Мирский, находясь в прострации от такого напора и не понимая причин столь гневной отповеди, вытянулся, щёлкнул каблуками и, стараясь сохранить видимость спокойствия, ответил:

— Будет сделано, Николай Иванович.

Новицкий зыркнул недобро, явно желая указать, что обращение неуставное, однако передумал, покачал головой, и сухо бросил:

— И без фокусов, мичман. Мне не нужен ещё один герой с фонарём под глазом, выбитым зубом и рапортом на трёх страницах от полицмейстера. Можете идти!

— Слушаюсь!

Мирский вышел в коридор. Из-за тяжёлой двери слышался скрип стула и короткие, раздражённые реплики адмирала — адъютант получал свою часть начальственного гнева. В коридоре было сумрачно и пахло сургучом, табаком и проблемами, о размерах которых он даже не догадывался.

* * *

Июльское утро только занималось, и над севастопольским рейдом стоял тот прозрачный, малиновый свет, который бывает лишь на самой границе ночи и дня, когда солнце ещё не поднялось, но уже тронуло верхушки мачт, купола, крыши, каменные уступы берега, румяня неподвижную гладь севастопольской бухты. Мирский-Граф стоял у подножия памятника Затопленным кораблям, оглядывая беспокойный, огороженный бонами, фарватер. Опираясь спиной о холодный гранит набережной, он размышлял о сходстве актёрской профессии и офицерской службы, находя между ними всё больше общего.

И там, и там начальство требует неукоснительного соблюдения правил, болезненно реагирует на любую инициативу снизу и совершенно не интересуется твоим личным мнением.

И в том, и в другом деле исполнителю неизбежно навязывают определённый образ мыслей, нормы поведения, даже манеру держаться и говорить.

Офицер на мостике корабля — это олицетворение воли, выдержки и власти; он играет свою роль перед экипажем, и от его мастерства,, от его уверенности в себе и убедительности зависят жизни сотен и тысяч людей, а сам он целиком и полностью зависит от воли вышестоящего начальства, решающего, как должен выглядеть этот офицер, какие слова предписано ему говорить и от чего он обязан воздерживаться.

Актёр на сцене точно так же отвечает за настроения в зале, заставляя зрителей поверить в то, чего не видно или в то, что вообще не существует. И актёр, и офицер являются заложниками чужой воли, дисциплины, и строгого порядка, где каждый жест заранее определён и предписан к исполнению — будь то текст пьесы или корабельный устав.

Глядя на мачты кораблей, Мирский думал о том, что и служба, и сцена требуют полного самоотречения. В ту минуту, когда звучит команда «Мотор!» или «По местам стоять, со швартовых сниматься!», человек перестаёт принадлежать себе. За кулисами и в кают-компаниях могут скрываться одни и те же человеческие слабости, но стоит зажечься софитам или взвиться на флагштоке гюйсу, как личное отходит на второй план. Остаётся только служение идее, образу и долгу — той самой «великой и святой миссии», ради которой человек готов месяцами отрабатывать одну и ту же мизансцену или годами нести вахту, ожидая своей главной роли и выхода на авансцену.

Сегодня солировать у Дэна не вышло. Вместо морских приключений и охоты на немецкую субмарину — детский сад, трусы на лямке, прогулка с великовозрастными хулиганами. А ведь именно он обеспечил передачу информации авиаторам! И вот — они выходят в море, а он остаётся на берегу! Ну, разве это справедливо?

Высокий орёл на вершине колонны казался безмолвным соучастником его тоски. По зеркальной воде, вспенивая седые буруны, один за другим выходили в открытое море корабли Черноморского флота. Мирский жадно всматривался в проход между бонами, ожидая увидеть нечто величественное. В его фантазиях авиаматка должна была быть похожа на привычные Дэну авианосцы — могучие, статные корабли, не уступающие по габаритам линкорам, настоящие властелины небес и воды. Но ничего подобного на горизонте не наблюдалось, мимо памятника, тяжело переваливаясь на мелкой зыби, шло по своим делам небольшое, совершенно невзрачное, насквозь гражданское судно, низкое, неприглядное, будто собранное наспех из всего, что нашлось под рукой. Одинокая косая труба выплёвывала в чистое небо грязные чёрные хлопья, двигатель чавкал, словно свинья у корыта, а палуба была настолько загромождена какими-то щитами, ящиками и непонятными неуклюжими конструкциями, что корабль походил на перегруженную дровами баржу.

Мирский с горькой усмешкой проводил взглядом эту корявую образину, даже не подозревая, что перед ним — та самая авиаматка, несущая крылатые машины первого авиаотряда.

* * *

Носитель гидропланов, тяжело и ровно вздрагивая всем корпусом, выходил в открытое море. Вода была почти неподвижна, лишь за кормой шла длинная, маслянисто поблёскивающая рябь, и в ней дрожали отражения сигнальных огней маяков и редких фонарей, ещё не погасших на набережной.

Василиса стояла у леерного ограждения, не замечая ни сырости покрытой росой палубы, ни предрассветного холодка, шедшего с моря. Перед нею, медленно отступая, раскрывался утренний Севастополь — не шумный, дневной, а тихий, почти торжественный — утренний. Из лёгкой сизой дымки выступали белёсые фасады домов, геометрически выверенные ступени набережных, тёмные линии подпорных стен. Выше, над городом, уже золотились кресты и купола, а внизу, ближе к воде, ещё дремали в сумерках массивные каменные парапеты, вдоль которых тянулись кованые фонарные столбы, а рядом теснились бесконечные ряды деревянных пристаней, с пришвартованными пузатыми баркасами и баржами, где вперемешку на палубах лежали строганые доски, тугие тюки хлопка, бочки с дёгтем и корзины со всякой всячиной. От берега тянуло вчерашним теплом нагретых камней, запахом дыма и водорослей, а с моря — свежестью раннего морского бриза. Ещё не совсем проснувшиеся чайки лениво кружили над гаванью, и их крики казались в этой сонной тишине особенно возмущёнными и пронзительными.