Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 24

Смотрю на него. В сером свете его лицо кажется бледнее, глаза — не янтарные, а почти прозрачные, как вода в горном ручье. Даже его тепло здесь чувствуется слабее — будто Навь высасывает его, как губка.

— Мы на Калиновом мосту? — спрашиваю, хотя голос дрожит.

— Нет ещё. До него надо дойти.

Он ведёт меня вперёд. Под ногами — серая земля, хрустящая, как сухой песок. Следы остаются, но быстро исчезают — затягиваются, как раны. Вдалеке слышен шум — как будто течёт вода, но глухо, тяжело, без плеска.

Через несколько минут выходим к реке. Смородина. Вода в ней чёрная, как нефть, гладкая, без единой ряби. Не пахнет — вообще никак. Но от неё исходит холод, который пробирает до костей, даже сквозь джинсы и свитер. Кажется, если дотронуться до этой воды, пальцы отвалятся. Ширина — метров двадцать, не больше. И через неё перекинут мост.

Калинов мост. Тонкий, белый, как кость. Без перил, без ограждений. Кажется, что он сделан из одного куска мрамора, но при этом слегка прогибается под ногами, когда Яр ступает на него. Смотреть вниз страшно — там чёрная вода ждёт, притягивает взгляд, шепчет что-то неразборчивое.

— Ты пойдёшь одна, — говорит он. — Я буду на том берегу. Ждать.

— А если я упаду?

— Не упадёшь. Я рядом. Но идти ты должна сама.

Он переходит мост быстро, легко, даже не глядя под ноги. Останавливается на том берегу, оборачивается. Кивает. Его глаза в сером свете кажутся двумя тёплыми точками.

Делаю шаг. Доска под ногами чуть прогибается, но держит. Ещё шаг. Ещё. Внизу — чёрная вода, гладкая, как зеркало. В ней отражается не моё лицо, а чьё-то чужое. Старуха. Морщинистая, с пустыми глазницами. Она улыбается беззубым ртом. Отвожу взгляд, смотрю только вперёд, на Яра. Сердце колотится где-то в горле, ладони вспотели, ноги дрожат. Один неверный шаг — и я в этой чёрной воде.

Он ждёт. Протягивает руку, но не касается — должна дойти сама.

Последний шаг. Схожу с моста на серую землю. Выдыхаю — не заметила, что задержала дыхание. В груди больно, в висках стучит.

— Молодец, — говорит Яр. — Теперь дальше.

— Куда?

— Туда, где твои тени.

Он ведёт меня к чёрному лесу. Деревья расступаются, пропуская нас, и мы выходят на поляну. Серую, как всё здесь. И на ней — фигуры. Три тени. Три женщины. Или не женщины.

Тень первая. Мать. Она стоит слева. Невысокая, худая, в ситцевом платье в цветочек — том самом, которое она носила, когда я была маленькой. Волосы русые, как у меня, собраны в пучок. Лицо такое же, как на старой фотографии, которая стоит на моей тумбочке. Такое же, но безжизненное. Серое. Глаза пустые, смотрят сквозь меня.

— Мама? — голос дрожит. Внутри всё сжимается в ледяной ком.

Она молчит. Только смотрит.

— Знаю, что ты не настоящая. Ты — тень.

— Тень, — соглашается она, и голос у неё — как шёпот подземного ветра. — Но я скажу то, что она хотела сказать, но не успела.

— Что?

— Ты не виновата, что я умерла. Мне было сорок два, сердце остановилось. Ты была в школе. Ты не могла ничего сделать.

— Знаю.

— Знаешь умом. Но внутри — винишь себя. Думаешь, если бы ты пришла домой пораньше, если бы позвонила, если бы заметила... Ничего бы не изменилось. Я уходила долго, Алиса. Три года болела. Ты просто не замечала, потому что была ребёнком.

— Замечала. Ты худела, не ела, пила таблетки горстями. Слышала, как ты кашляешь по ночам. Делала вид, что сплю.

— И всё равно ты не виновата. Повтори.

— Я не виновата, — шепчу. Слёзы подступают к горлу, но сдерживаюсь.

— Громче.

— Я НЕ ВИНОВАТА! — кричу, и голос разрывает серую тишину. Эхо летит между чёрными деревьями, затихает где-то далеко.

Тень матери кивает. И медленно тает, как дым. Остаётся только пустота и боль в груди, которая становится чуть легче. Чувствую — камень, который носила в себе все эти годы, сдвинулся. Не упал, но сдвинулся.

Тень вторая. Бывший муж. Справа появляется новая фигура. Антон. Но не такой, каким я его знала. Гротескный, карикатурный — лицо перекошено, руки дрожат, глаза бегают, как у крысы. Он в дорогом костюме, но галстук съехал набок, пуговицы расстёгнуты, штаны в пятнах.

— Алиса, — говорит он, и голос противный, скрипучий, как несмазанная дверь. — Ты без меня никто.

— Слышала уже.

— Ты не сможешь найти другого. Ты холодная, расчётливая, у тебя вместо сердца — KPI. Ты даже плакать разучилась.

— Было, — отвечаю. — А теперь — нет. Плакала сегодня. Приятно, знаешь ли. Очищает.

— Ты всегда будешь одна.

— Не буду, — смотрю на Яра. Он стоит в стороне, не вмешивается, но его глаза — янтарные, тёплые — смотрят с гордостью. И мне становится легче. Словно он — мой якорь.

— Ты его не достойна, — шипит тень Антона. — Он — демон. А ты — просто неудачница. У тебя нет ни мужа, ни детей, ни нормальной работы. Ты никому не нужна.

— Я — не неудачница. Я — женщина, которая ошибалась. И которая имеет право на счастье. Даже с демоном. — Голос твёрдый, сама себе удивляюсь. — А ты — просто жалкий трус, который боится одиночества. Ты не меня хотел вернуть. Ты хотел вернуть удобство.

Тень дёргается, пытается сказать что-то ещё, но не слушаю. Просто отворачиваюсь. И она исчезает — с тихим хлопком, как лопнувший мыльный пузырь.

Тень третья. Нерождённый ребёнок. Последняя фигура. Маленькая, ростом с трёхлетнюю девочку, в белом платьице, босиком на серой земле. Волосы светлые, кудрявые, собраны в два хвостика. Лицо — у неё мои глаза. Серо-зелёные. И улыбка — как у меня на детских фотографиях.

— Мама, — говорит она, и голос тонкий, звонкий, как колокольчик.

Колени подкашиваются. Падаю на землю, перед ней. Руки трясутся, слёзы текут по щекам, не могу остановиться. Земля под коленями холодная, серая, пыльная, но не чувствую — только боль в груди.

— Ты... ты не можешь быть здесь, — шепчу. — Ты не родилась. Ты не жила.

— Я жила, — девочка подходит ближе, протягивает руку, но не касается. Чувствую её присутствие — как лёгкое дуновение, как запах