Троесолнца - Наталья Шунина Страница 24

К последнему спустя пару часов, которые потребовались художнику, чтобы оклематься, отправился наш герой. Сергей Иванович, погружённый в просмотр хоккейного матча, находился в тот момент у себя дома, где согласился принять непрошеного челобитника, который явился к нему с тортом, килограммом желейной «Жар-птицы» и своим преображённым китоврасом, что путём трансформаций и дисперсии, известных художнику, становился сияющими Троесолнцами. Но пока Бахрушин увидел только гостинцы и проводил Бажена в зал-спальню-телевизионную-архив, где он и принимал всех ввиду отсутствия второй комнаты.

Квартира североведа, будучи в некотором смысле статичным отражением хозяина, представлялась всякому сюда приходящему любопытной: пройдя через расписные прялки, стоящие в коридоре и висящие там на специальных крюках по стенам, гость попадал в большую комнату, блестяще отражавшую высокоорганизованное бытие проживающего тут человека – в совершенно невообразимом количестве и ещё более удивительном порядке содержались тут артефакты, апотропеи, посудины, лари, коробья, картинки, свистки, поручи, поножи, бляшки, бусы, висели вышивки, коврики, стояли идолы, куколки, громоздились книги – и при этом было так просторно, свежо и легко, как в центре вращающегося мироздания (если, конечно, подобное вообразить).

– Как хорошо у вас! – воскликнул Нежин и сел в кресло, не желая пока ничего рассматривать, но желая насладиться многообразием малоизвестных форм.

– Спасибо, – сухо ответил хозяин и, выключая с пульта телевизор, заметил: – Хотя вам не мешало бы встать и ознакомиться с тем, что вы видите, если, конечно, у вас есть желание надолго прикрепиться к проекту Павла Артемьевича.

– Сергей Иванович, боюсь, не удастся мне прикрепиться ни к чему, меня сегодня Костряков выгнал, – грустно поделился Бажен.

– Боюсь, это заслуженно, – равнодушно отозвался северовед.

Юноша встал:

– Почему?

– Вы нелюбознательны, – отрезал он, но потом, протирая какие-то монетки мягкой тряпочкой, смягчился: – Хоть у вас и вышел неплохой эскиз, но он не был точным, а вот если бы вы почитали хоть что-то, напросились бы ко мне, искали бы материалы…

– Да-да, вы правы, эскиз неточный, вот и я пытался Павлу Артемьевичу это донести! Сергей Иванович, я полностью от него отказался и пришёл к вам, чтобы попросить вас, я вам покажу новый эскиз! скажите, пожалуйста, искренно ваше мнение, как на духу, и помогите мне, я уверен, что вас Костряков послушает! – возбуждённо говорил Нежин, пытаясь поймать взгляд Бахрушина, который, как и прежде, смотрел на монетки, вдумчиво сканируя их как останцы былых реальностей.

– Ну, показывайте.

– Вот, – Нежин раскрыл завёрнутый трубочкой эскиз, который держал в руках.

Бахрушин его взял, разгладил по стеклянной витрине, подозрительно глянул на Нежина, потом ещё раз на рисунок, на Нежина и воскликнул: «У-у-у, Абрасакс!»

Юноша изобразил на лице мёдо-пиршественное слащавое выражение, хотя сам ничего не понял. Он побоялся, что в случае, если изображён правда Акса-Брас, или как там, его ещё дальше погонит Костряков, когда Бахрушин доложит.

– Вот наконец-то взялись за мой список! И кстати, вам крупно повезло, работай вы так в веке тринадцатом, так и дочитались бы до анафемки, церковь-то книги о китоврасе объявила запретными! А помните, с чего вообще начинали? с несчастного! Ох, отлично, ох, как продвинулись! Так-так, смею предположить, что не только книжки, но и церковное колесо нашли для 12 свечей, где китоврас помещён на каждом из шести лепестков, которые образуют нижнюю корневую полусферу, а? Ой, начитались, увидели всё, изменили, молодцы! Ха-ха, ну, что молчите, ведь так?

И только Нежин хотел изящным, но важным жестом подтвердить лестное о себе предположение, способное спасти от дальнейших домогательств педанта и обеспечить его заступничество, как что-то взяло его за горло, и он чётко произнес: «Нет, не так».

– Кхе-кхе, то есть как не так? То есть правильно я понял, вы по-прежнему ничего не читали?

– Да.

– А где мой список?

– Уплыл и окрасился.

– Как это уплыл и окрасился?

– Точнее, промочился в джинсах.

– Вы что, шутить сюда явились?

– Он промочился и окрасился, потому что шёл дождь, Сергей Иванович, но, если вам понравился эскиз и вы столько про него сказали, то почему это имеет значение?

– Потому, молодой человек, что ваше это интуитивное творчество, – он сделал коротенький и небрежный мах рукой, – не подкреплённое знанием и наукой, плоды будет давать такие же спорадические и взбалмошные, как и вы сами. Справедливости ради, я отметил достоинство вашего нового эскиза, но заступаться за вас не намерен, даже не просите. Более того, посоветую Павлу Артемьевичу хорошую замену.

– Сергей Иванович, но как это так?! Ведь вы эскиз даже Аксабрасом назвали, я хоть и не знаю, кто это, но чувствую! Я уловил, о чём вы… И планов, значит, несколько, значит, полифоничность есть в картине, уже ведь это многого стоит! Если вы за меня не заступитесь, то мне, Сергей Иванович, крышка, – подытожил он.

Бахрушин наморщил губы, почесал подбородок, искривив при этом самым скептическим образом рот:

– Мой ответ окончательный. А вам совет, присмотритесь-ка к посудине, на которой плаваете.

– Обязательно! Спасибо! До свиданья! И вашему педантическому кредо всего хорошего!

Едва не повалив одну из прялок в прихожей, художник выскочил от Бахрушина и двинулся к институту. На подходе к нему он увидел Луизу Николаевну. Вся в чёрно-белом, с вишнёвым глянцем на губах, в коротких перчатках с V-вырезом, длинной и тощей сумочкой, свисающей на металлической цепи почти до колен (дымчатых под прозрачным капроном), она как раз выходила из здания в облаке феромонов, чтоб уехать в интересном направлении.

– Луиза Николаевна! – запыханно окликнул Нежин и подбежал к ней. – Извините, можете мне уделить минуту?

– Конечно. Садись.

Они сели в машину.

– Можешь положить то, что принёс, сюда, – перст, освободившись уже от перчатки, показал на бардачок.

Нежин вытащил деньги и положил в указанное место.

– Ты меня подставил. Костряков зол. Надеюсь, ты понимаешь, что натворил?

– Позвольте мне объяснить! Как только я покажу вам новый эскиз, вы всё поймёте! – Бажен предпринял попытку развернуть эскиз и осветить им суровую красоту Луизы Николаевны, но она, повернувшись к нему скульптурным профилем, безапелляционно произнесла:

– Ты либо дописываешь то, что хочет Костряков, и улаживаешь с ним отношения, либо сам ищешь себе заказчиков. Неблагодарный мальчишка! А теперь выйди, мне пора ехать.

Что касается Луизы Николаевны, то далее её просить не имело никакого смысла. Точно. Даже словосочетание «просить о том-то Луизу Николаевну» в применении именно к этой даме, а не ее гипотетически-невзрачной тёзке (подобной колючке, рядом с гроздьями Strongylodon macrobotrys, опыляющимися летучими мышами), становилось лексическим non sensus, алогизмом и тарабарщиной, как, например, заявление, что «Петя попросил ягод в день второй рыбы-антилопы, когда пандилопус кричал римлянам: “Удалитесь, овцы, и извергнитесь!” – известно, что она выбирала объекты для благодеяния сама и