Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк Страница 23

Передо мной стоял кофе, который я не допил. За стеклом по мокрому бетону полз багажный тягач. В небе висела луна. В терминале напротив обычные пассажиры сидели на жёстких креслах, ели бутерброды, злились, спали, ждали. Здесь, в бизнес-зале, люди ждали на мягких креслах и с бесплатным сыром. Разница была не такой большой, как им хотелось. Я достал телефон. Сообщений от Лены не было. От Сони — тоже. Отец, возможно, спал. Или снова уходил. Или лежал с закрытыми глазами и думал о том, зачем я лечу, если красиво не надо. Я открыл заметки. Не чат. Не сообщение. Заметки. Менее страшно. Как будто можно написать правду в черновик, а жизнь потом сама решит, отправлять или нет.

«Пап».

Я остановился. Одно слово заняло целую вечность. Потом написал: «Я всю жизнь ждал, что ты скажешь мне что-то хорошее. Не большое. Не киношное. Просто что-нибудь, от чего я перестану доказывать тебе, что я не мусор. Сейчас думаю, может, я не дождусь. И, может, дело уже не в тебе. Может, ты сам всю жизнь ждал от своего отца того же и просто передал мне эту эстафетную палку, как семейную зажигалку». Я перечитал. Слишком гладко. Слишком писательски. Ненавижу, когда правда сразу пытается надеть красивое пальто. Стер. Написал заново: «Пап, я злюсь. Я очень злюсь. И мне страшно, что ты умрёшь, а я так и останусь злым. Я не знаю, люблю ли я тебя так, как должен сын. Но я лечу. И сегодня я не пил. Это всё, что могу сейчас сказать честно». Я смотрел на текст. Горло снова сжалось. Отправить было некуда. Отец не пользовался мессенджерами. Его кнопочный телефон давно лежал дома в ящике. Лена могла бы прочитать ему. Но отправить это Лене было почти невозможно. Слишком голо. Слишком без шутки. Слишком я. Я сохранил заметку. Мелкое действие. Трусливое, возможно. Но уже не ноль. Телефон завибрировал. Лена. Я ответил сразу.

— Да.

— Ты где? — спросила она.

— В аэропорту.

— Я знаю, что в аэропорту. Где именно?

Я посмотрел вокруг: бизнес-зал, мягкие кресла, пустые тарелки, люди с дорогими сумками, стекло, ночь.

— В месте, где люди ждут дороже.

— Что?

— Неважно. Что с папой?

Она выдохнула. На фоне снова больничные звуки.

— Спит. Давление скачет. Врач сказал, может быть по-разному.

— Это врач так и сказал? Может быть по-разному?

— Почти. Медицинским языком, но смысл такой же.

— Лена.

— Что?

Я посмотрел на заметку.

— Я написал ему кое-что. Можешь прочитать, если он проснётся?

Тишина.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Пришли.

— Только не читай сама.

— Илья.

— Я серьёзно. Я не хочу, чтобы ты это читала как редактор моей инвалидности.

— Я твоя сестра, а не редактор.

— Именно поэтому не читай.

Она помолчала.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я отправил ей текст. Палец снова завис перед кнопкой, но не так долго. Может, привыкает. Честность тоже, наверное, можно натренировать, как мышцу. Сначала поднимаешь спичку и рыдаешь, потом однажды сможешь поднять собственную жизнь. Если не умрёшь раньше от стыда.

— Получила, — сказала Лена.

— Не читай.

— Я не читаю.

— Ты читаешь голосом.

— Я смотрю на экран. Там много букв. Я не читаю. Господи, Илья, ты невыносим даже когда пытаешься быть живым.

— Это мой стиль.

Она тихо рассмеялась. Устало. Почти нежно.

— Он спрашивал тебя ещё раз.

— Что?

— Когда ты будешь.

Я закрыл глаза.

— Что ты сказала?

— Что рейс задержали. Что ты летишь. Что ты говорил с ним.

— А он?

— Сказал: «Пусть не спешит».

Я усмехнулся.

— Он издевается?

— Нет. Кажется, он... — Лена замялась. — Кажется, он не хочет, чтобы ты видел его таким.

Вот это было неожиданно. Я всю жизнь думал, что отец не хочет, чтобы я видел его слабым, потому что слабость презирает. А может, он просто сам не знал, что с ней делать. Мужчины его поколения часто не жили, а держали оборону от всего мягкого: болезни, нежности, просьбы, страха, сыновей. И когда оборона падала, они не становились честными. Они становились беспомощными и злились, что свидетели ещё живы.

— Лена, — сказал я.

— Да?

— Я боюсь не успеть.

Она молчала.

— Я знаю, — сказала она наконец.

— И я боюсь успеть.

Она снова молчала. Потом тихо:

— Я тоже.

Вот так мы с сестрой впервые за много лет сказали друг другу не шутку, не претензию, не организационную хрень про больницу, деньги, маму и билеты, а правду. Очень простую. Мы оба боялись. И никто от этого не умер. Пока.

— Я позвоню позже, — сказала она. — Если что-то изменится.

— Ладно.

— Илья.

— Что?

— Спасибо, что написал.

— Ты же не читала.

— Я не про текст.

Она отключилась. Я сидел с телефоном в руке и смотрел на своё отражение в стекле. Помятый мужчина сорока лет. Тёмные волосы, щетина, усталые глаза, пальто, которое видело больше аэропортов, чем радостей. За моим отражением — взлётная полоса. Внутри отражения — бизнес-зал. Между ними — стекло. Очень точная, очень мерзкая метафора, которую я не просил. Герман вернулся через десять минут. Лицо у него было умытое. Воротник чуть влажный. Он явно плескал водой на себя как на пожар.

— Ответил? — спросил он.

— Да.

— И?

— Сказал «поздно».

Герман сел.

— Я написал отцу.

— Отправили?

— Сестре. Чтобы прочитала, если проснётся.

— Хорошо.

— Слишком жалко?

Он посмотрел на меня. Впервые без превосходства, без защиты, без дорогой оболочки. Просто мужчина на мужчину. Сын на сына. Отец на отца.

— По-человечески, — сказал он.

Мы сидели молча. Иногда молчание бывает не пустым, а рабочим. Как будто внутри что-то чинят без твоего участия, и главное — не лезть руками в механизм. Потом на столе завибрировал телефон Германа. Он взял его. Ещё одно сообщение от Артёма.

«Буду у крематория в 11. Не подходи ко мне. Но можешь быть там».

Герман прочитал. Потом положил телефон. Его лицо наконец дрогнуло. Очень мало. Угол рта. Веко. Но для него, кажется, это было как истерика.

— Можете быть там, — повторил он.

— Это не «не приезжай».

— Нет.

— И не «прощаю».

— Нет.

— Но уже не дверь в