История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман Страница 22

кепке, несмотря на мороз. Было видно, что он чем-то очень расстроен. Я всегда угадывал его настроение по виду стекол его очков. Они каким-то таинственным образом всегда давали мне знать совершенно точно о его настроении в данный момент. В тот вечер его очки выглядели как-то особенно грустно. Он увидел нас, и, подойдя, сказал упавшим голосом: «Рахманинов умер…». Я был совершенно уверен, что Рахманинов, знаменитый композитор и пианист жил в Москве. Странно, что при моей любознательности я не знал о нём почти ничего. Я даже подозревал, что он жил в доме Композиторов на Малой Миусской улице. Впрочем, от кого я мог бы это знать? Только от моего отца, конечно. Моя же логика была такой: концерты Рахманинова в его исполнении часто звучат по радио – значит, он живёт в Москве! Через несколько дней я спросил отца сам, когда будут похороны Рахманинова? Он ответил, что не знает. Тогда я стал спрашивать: «Почему ты не знаешь? Ведь Дом композиторов находится недалеко от Белорусского вокзала?» «Какой Дом композиторов? – совершенно ошарашенно сказал отец с полувопросительной интонацией. – Он умер в Америке!» «Так значит, он жил не в Москве?» – теперь уже я был очень удивлён. «Москва… Да нет же! Он жил и работал в Америке после Революции». «Уехал после Революции? И так всегда и жил там?» – продолжал я доискиваться истины для себя самого. «Ну, да. Там и жил». «А как же его музыку играют и его концерты передают по радио? Разве они записаны не в Москве?» «Нет, в Америке», – моему отцу всё меньше нравились мои вопросы. Он положил конец моим расспросам очень просто: «Его концерты передаются по радио потому, что он великий композитор и великий пианист. А вообще – недавно он пожертвовал для Красной Армии чуть ли не миллион долларов для приобретения в Америке необходимых санитарных машин и ещё чего-то очень нужного и важного. Видишь – в такое время он был настоящим патриотом! Ну, а уехал тогда потому, что многие из интеллигенции тогда уехали – по разным причинам. Жизнь была очень трудной и… и вообще. Я рад, что ты любишь слушать его концерты по радио». На том пока, на время, конечно, закончились мои расспросы о Рахманинове.

В 1945 году, сразу после войны, вышел номер журнала «Советская музыка», посвящённый почти целиком памяти Рахманинова. Там мы впервые прочитали воспоминания о Рахманинове его американских друзей Суанов, живших в Бостоне и говоривших по-русски. Словом, мир в котором жил Рахманинов, начал будить мой нездоровый, по советским понятиям, интерес к музыкальной жизни в Америке, её симфонических оркестрах, от которых сам композитор был в восторге! Невинный интерес к игре великого пианиста и композитора вёл к совершенно ненужному интересу о многих других, сопутствующих жизни Рахманинова в Америке вещах. Я, конечно, понимал, что нужно соблюдать меру и не особенно распространяться на эти темы в школе. Как я уже говорил, только в возрасте 16–17 лет я с тремя своими единомышленниками стал обсуждать все эти захватывающе интересные вещи, несмотря на мрачнейшую атмосферу в Москве конца 40-х – начала 50-х. Пока же шла великая война, а до Победы было ещё далеко – больше двух лет…

Глава 9

Центральная музыкальная школа

Итак, после каникул – 11 января 1943 года – я пришёл, ужасно волнуясь, в сразу полюбившуюся мне школу. Она имела какой-то непередаваемый аромат прошлого в сегодняшнем дне. Это был волшебный остров, где кроме музыки занимались и другими школьными предметами, но в течение дня можно было слышать величественные звуки фортепианных концертов Листа, Рахманинова или Чайковского. Старое здание хорошо резонировало. Вообще школа казалась дворцом из сказки – её уютный маленький зал с небольшой эстрадой и настоящим, как, в театре занавесом, с настоящей артистической комнатой за сценой (она же была школьным классом № 2). На втором этаже кроме зала располагались большие классы-кабинеты для занятий по физике, химии, естествознанию, географии. Всё было таинственным и казалось безумно интересным, даже внутреннее устройство старинного особняка[1].

Справа – здание Центральной музыкальной школы при Консерватории, где она находилась с 1935 по 1944 годы.

Средний Кисловский переулок

Внизу в школе справа находилась раздевалка, миновав которую мы попадали в довольно большое помещение – холл – с высоким потолком и господской лестницей, ведущей на второй этаж. За правой дверью первого этажа помещалась учебная часть и кабинет директрисы. Левая дверь вела в полуподвальный коридор, в котором находились основные классы для занятий по специальности. (После первого маленького марша лестницы в холле, были двери в довольно большой.) После первой маленькой лестницы, вы оказывались в холле и там упирались в двери в класс для многих целей, в том числе и для занятий по специальности. Это был класс номер один. На втором этаже находился зал и ряд уже описанных классов. В зале два раза в неделю мы занимались ритмикой, то есть проделывали под музыку гимнастические упражнения, ходили в темпе меняющихся ритмов, словом, и ритмика всем нравилась. В обычное время, если не было занятий по ритмике, в зале рядами стояли тёмно-синие бархатные кресла, в сочетании с портьерами на окнах также создававшие какую-то трудно передаваемую, но такую сладостную атмосферу уютного концертного зала. В самом конце коридора второго этажа была таинственная дверь. Иногда она оказывалась незапертой. Это была дверь на заднюю лестницу, ведущую в подвал, которую тогда называли «чёрным ходом». Мы немного побаивались спускаться по ней, так как она была почти не освещена и без окон, а потому и казалась такой таинственной…

Как-то моя мама пришла за мной раньше, чем окончились занятия, и заглянула в щёлку двери. Она увидела меня сидящим и глупо улыбающимся. Причины было сразу две: новая куртка и брюки, специально сшитые для меня по поводу вступления в ряды учеников ЦМШ, и громадное удовольствие, испытываемое каждый раз, когда Вера Николаевна Надеждина играла на пианино короткие пьесы. Играла она в «кондукторских перчатках», то есть в перчатках с отрезанными верхними концами для пальцев, так как в классе было очень холодно. Я же холода не чувствовал, так как мои длинные брюки – главный предмет гордости и счастья – были сшиты из шинельного сукна и в них было очень тепло. Они были светлыми, а куртка чернильно-синяя из шевиота. В общем, я чувствовал себя как в «новом наряде короля», только вполне реальном.

Наконец состоялся и первый урок на