Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 22

Огонь и поцелуй.

Поднимаю голову. Смотрю в его глаза — сейчас они не алые, а янтарные, тёплые, влажные от слёз. Его лицо близко, очень близко. Чувствую его дыхание — мятное, с горчинкой дыма, и этот запах уже стал таким родным, что без него кажется, не хватает воздуха.

— Алиса, — шепчет он. — Не надо. Ты потом пожалеешь. Я не хочу быть ещё одной твоей ошибкой.

— Не пожалею, — отвечаю и целую.

Губы у него горячие, сухие, но мягкие. Он замирает на секунду, как будто не верит, а потом отвечает — жадно, глубоко, будто пил пятьсот лет и наконец нашёл воду. Его руки обхватывают мою талию, притягивают ближе, пальцы впиваются в ткань блузки. Мои — запутываются в его волосах, в этих тонких веточках, пахнущих мёдом, тянут на себя.

Поцелуй становится глубже. Он касается языком моей нижней губы, открываю рот, и внутри всё взрывается. Жар — тот самый, который чувствовала в такси, в пограничье, на кухне — разливается по телу, пульсирует в груди, в животе, между ног. Мокрая, хочу его, сейчас, здесь, в этой светящейся траве, под северным сиянием.

Яр стонет — тихо, хрипло — и опрокидывает меня на траву. Она мягкая, податливая, обволакивает, как перина, пахнет мёдом и чем-то сладким. Он сверху, его тело горячее, тяжёлое, но не давит — просто накрывает, как одеяло, как спасательный круг.

Целует шею — запрокидываю голову, впиваюсь пальцами в его плечи, чувствую, как под рубашкой перекатываются мышцы. Спускается к ключицам, расстёгивает пуговицы на блузке — дрожащими руками, торопливо, пуговицы не слушаются. Помогаю, стягиваю ткань с плеч, бросаю куда-то в траву. Он целует грудь — сначала одну, потом другую — и выгибаюсь дугой, из горла вырывается стон, который не пытаюсь сдержать.

— Яр, — выдыхаю. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Глаза — алые, пульсируют, как угли. Его дыхание сбито, на лбу бисеринки пота, губы припухшие от поцелуев.

— Ты уверена? — хрипит он. — Не во сне. Наяву. Не в пограничье.

— Уверена, — говорю. И сама не знаю, правда ли. Внутри — всё перепуталось: желание, страх, злость на себя за то, что хочу, и благодарность за то, что могу хотеть.

Он расстёгивает мои джинсы, стягивает их вместе с бельём — одним движением, сильным, уверенным. Чувствую, как трава щекочет голые бёдра, как воздух — тёплый, сладкий — касается самого сокровенного. Он ложится сверху, его бёдра раздвигают мои, и чувствую его — твёрдый, горячий, прижатый к моему животу.

— Пожалуйста, — шепчу снова.

Но он замирает. Смотрит мне в глаза, и в его взгляде — не только желание, но и страх. Страх сделать больно. Страх, что потом возненавижу его. Страх, что это будет не любовь, а просто жар, который погаснет к утру.

— Я не могу, — говорит он, и в голосе — боль. — Не здесь. Не так. Ты не готова.

— Готова, — пытаюсь притянуть его ближе, обхватываю ногами его талию.

— Нет, — он отстраняется, садится рядом, проводит рукой по волосам, тяжело дышит. — Ты злишься на себя за то, что хочешь меня. Ты ещё не приняла это. Если мы сделаем это сейчас — ты будешь винить себя. И меня. А я не хочу, чтобы ты меня винила. Я хочу, чтобы ты пришла сама. Без травы, без дудочки, без магии. Просто потому, что хочешь.

— Яр...

— Нет, Алиса, — он накрывает меня моей же блузкой, как одеялом. — Вернёмся домой. Там подумаешь. А если захочешь — придёшь сама. В спальню. Не во сне.

Дудочка играет где-то рядом — насмешливо, печально. Купала смотрит и, кажется, улыбается. Чувствую его взгляд — как холодок по спине, как чужое присутствие.

Глубокой ночью стою под душем в ванной. Вода холодная — ледяная. Включила на полную, чтобы сбить этот жар, который разгорается внутри и не утихает. Вода стекает по лицу, по груди, по животу, по бёдрам. Губы всё ещё горят — помнят его поцелуи. Кожа — помнит его руки, горячие, сильные, которые так бережно расстёгивали пуговицы.

Закрываю глаза — и вижу его лицо. Алые глаза, сбитое дыхание, дрожащие пальцы, когда он расстёгивал мои джинсы. И слышу его голос: «Я хочу, чтобы ты пришла сама».

— Идиотка, — говорю себе. — Сама идиотка. Зачем согласилась? Зачем пошла на этот луг? Зачем позволила себя раздеть?

Но внутри — не стыд. Не злость. Только жар, который не смыть холодной водой. И странное, непонятное чувство — что он прав. Что если бы мы сделали это там, на траве, под взглядом Купалы, это было бы неправильно. Не потому что грешно, а потому что нечестно. Перед собой.

Выхожу из душа, заворачиваюсь в халат. Смотрю в зеркало — раскрасневшаяся, мокрая, губы припухшие, глаза блестят. И ожог на запястье — ярко-алый, пульсирует в такт сердцу. Трогаю его пальцем — горячий, живой. Улыбается, кажется.

— Ты на его стороне, — говорю ожогу. — Предатель.

Ожог не отвечает. Только пульсирует.

Раннее утро среды, семь часов. Сижу на кухне, пью кофе. Телефон вибрирует. Лена. Смотрю на экран, вздыхаю и принимаю вызов.

— Ну что? — её голос — бодрый, любопытный, как у кота, который нашёл сметану. — Замуж выходишь?

— Лена, ты с ума сошла? — сажусь за стол, наливаю кофе. Руки ещё дрожат. Яр спит в гостиной — сегодня он устал больше обычного. Слышала, как он ворочался до утра, как вздыхал, как несколько раз ходил на кухню пить воду.

— А что? Ты же была с ним на лугу! Я чувствую! Марфа сказала, что от тебя пахнет огнём.

— Откуда ты знаешь про луг?

— Марфа Васильевна рассказала. Я заходила к ней за травами от бессонницы. Она сказала, что ты сегодня вернулась сама не своя. И что у тебя был огненный танец.

— Марфа Васильевна — кикимора. Ей нельзя верить. Она сплетница ещё та.

— А ты ей веришь. Рассказывай! Подробно! Ничего не упуская!

Пью кофе. Думаю. Потом выдыхаю и говорю:

— Я его чуть не трахнула в траве. Как героиня бульварного романа. Как какая-то нимфоманка.

Лена молчит секунду — потом взрывается хохотом, таким громким, что из динамика трещит.

— И как? — сквозь смех. — Как героиня бульварного романа? Там обычно пишут «её тело изогнулось в сладкой истоме»