Троесолнца - Наталья Шунина Страница 22

старьёвщик встретился глазами с Нежиным. Тот поднял выше плакат и кивнул. «О, “Славянская среда”! – воскликнул мужчина и объявил: – Дамы и господа, рад вас пригласить также на славянские среды, в которые речь пойдёт о наших славных предках и их очень и очень мистических умениях и сказочном, пора признать, мироощущении, нашедших отражение в изделиях, предметах быта и народном творчестве. Да, Бажен, поднимите выше. Вот, полюбуйтесь! Исполнил плакат наш местный художник, Бажен, представьтесь, пожалуйста. – А к слушателям: – Полюбуйтесь-полюбуйтесь, это также достойно внимания… Итак, лавка “Хрустальный Гусь” рада не только пригласить вас на увлекательные славянские среды, но и преподнести молодому дарованию подарок! Прошу, господа, позвольте пройти, это чистый экспромт». – И мужчина, сняв шляпу, чтоб она не мешала, скрылся в глубине лавки, набитой людьми.

Через несколько мгновений, за которые у юноши всё поплыло перед глазами, он вернулся в полукруг, откуда ораторствовал, и объявил:

– Итак, кольцо с кентавром, господа, отправляется к Бажену Нежину! За его прекрасные плакаты! – раздалась пара хлопков, люди подхватили, стали аплодировать, а Бажен, побледневший, с подкашивающимися ногами, взял кольцо, пробормотал слова благодарности и наклонился так низко, как позволяло ему пространство, как будто он поклоняется не людям, а какому-то высшему, очень страшному разуму, давшему ему ответ. Он почувствовал дурноту. В лавке было душно. Приторно пахло сиреневым дамским парфюмом, старыми чехлами и носками. Люди расступились, он прошёл к выходу и на улице вдохнул.

Он дышал очень глубоко и отходил от лавки. Он старался ни о чём не думать. Всё дрожало. Ему делалось больно даже от мысли. Не радостно, а больно. Неуютно. Пакостно. Даже от тени мысли. Мысли как-нибудь его убьют. Он сам есть глупая мысль художника о самом себе. В кармане лежало кольцо.

– Так всё же человек может… человек… может… всё же… значит, он, как мой китоврасик… наполовину дух, а наполовину животное… мой китоврасик, – с обнажившейся трогательностью работал он над росписью и предельно осторожно, как будто на цыпочках, приближался к теории, которая теперь представлялась взрывоопасной ядерной бомбой, миной замедленного действия.

Настал уже вечер. Лилейные кущи костряковского сада наполнились холодом, в доме стали зажигаться жёлтые, как подсолнухи Ван Гога, балконы, куранты братьев Бутеноп, что на Софийской колокольне, показывали пятнадцать минут восьмого, и только сейчас, завершая рабочий день, он решился о ней подумать. Так же на цыпочках, тихо-тихо, точно прошуршал стебелёк, напомнило о себе правило: Снхчян. Ведь если тебе отвечают, тебя чествуют и подтверждают твои догадки, то надо быть в десять тысяч раз добрей… Ладно-ладно… только тс-с-с… тише… такие щекотливые идеи тревожить попросту нельзя. И даже думать о той силе, что в распоряжении человека, тс-с-с, очень опасно…

А китоврас, натянув до упора тетиву, согнул древко лука и нацелился в ничего не подозревающего оленя, которого блаженные ветра уносили ввысь. Глаза его умильные не примечали сурового, двусущего китовраса со взмыленным человеческим торсом и лицом, пышущим напряжением. Бажен Нежин отошёл от стены и с некоторым волнением глянул на то, что вышло. Но, боже, что это?.. И как он мог не замечать всё это время?! Ведь это не то!

– Ооо, выходит и правда распрекрасно! С каждым днём лучше! – пробасил идущий мимо Бажена и направляющийся в свой кабинет Костряков.

Художник вскипел. Как же он не видит ничего!!! Как же он сам не заметил, что ударился в эту ложь?! Ведь тут ещё, он так задумал, должен быть какой-то элемент – несомненно! И его нет! И что за вычурность и нарочитость в облике оленя! Откуда они взялись?! Он готов был поклясться, что роспись кто-то испортил. И каждый его обострённый нерв бунтовал: что же это получается, он только сегодня прозрел?

Он выбежал, не попрощавшись. В нервном уме щёлкали варианты переделок и изменений. Но даже более его волновало: почему сегодня? Почему именно в этот судьбоносный день, а всё это время никаких промахов не примечал.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Это несостоятельность! – атаковал он себя. – Торба глухая, вот и получи глаза, и посмотри, чего на самом деле стоят твои работы!» Ворвавшись домой, он помчался работать над новыми эскизами. Через час появился эскиз: на фоне китовраса с оленем появились небольшие птицедевы с изящными, будто прозрачными, кистями – закончив, он их отшвырнул. Потом вырисовывались волчьи ягоды, сочные от яда, лютики в тревожных полутенях, пышные ложноягоды, похожие на сладкие тыквы, на китоврасе возникали красный кафтан с богатой застежкой, купеческая шапка, соболиным мехом отороченная, – всё он отвергал…

И до чего же иначе он смотрел на китовраса! Будто, когда получил подтверждение своей теории, до него, наконец, дошло, что и китоврас – ох, вовсе не тот мифический человекоконь, не искусственный мёртвый символ, за который его принимают, а нечто иное, совершенно явно существующее, витающее, как нумен, как бессознательное, вне иллюзорных чувств и их доступности. Нет, он не скакал в его воображении, как живой, но он и не был полностью кастрирован от этой живости, как не может быть её полностью лишён архаичный истукан, спасавший тысячелетия назад людей от засухи – иными словами, китоврас обладал своим планом.

И как же теперь смешно и абсурдно показалось художнику изображать его эдаким дитём леса, награждать его, обладателя двойной природы, превзошедшего саму дуальность, купеческой шапкой и луком и заставлять метить в оленя…

«И правда, он беседует с немеркнущим солнцем Соломона», – подумал юноша, и его как будто оттолкнуло от бумаги. «Что со мной опять?» – у Нежина заколотилось сердце, он ощутил слабость, вспомнил блестящий знак и вдруг очень испугался, что сошёл с ума, что всё это дикие бредни и, если он сделает вперёд хоть шаг, то уже не вернётся к разумности… «Да что же ты, не китоврас, а какое-то злое чудовище, что же ты мучаешь меня?» – пронеслось у него с обидой, но тут же он вспомнил – где-то читал, – что нет на земле ничего страшнее знания, и, если ты не перепугался ни разу до смерти, значит, знаний у тебя с голубиный помёт, и Нежин будто шагнул вперёд, в самый ужас…

Страх его набирал обороты, наверное, с ним бы случилось то, что медики называют панической атакой, и ему пришлось бы вызвать «Скорую», но вдруг он так обозлился на человеческую слабость, на то, что дрожит весь как лист и никакое знание принять не может, что прошептал: «Скажи мне тогда, кто ты и как тебя нарисовать?»

Спросив так, он сел, а страх стоял у него в ушах, в глазах, в уме в таком гигантском своём обличье, в