Иван Великий 2 - Михаил Шерр Страница 20

Мне и нужен человек, которому некуда деться. Вслух этого не скажу никогда и никому. И есть тут ещё одно, чего в этом веке не видит никто, а я отлично вижу и знаю, как это важно.

Место человека в службе часто изначально определяется тем, где и как служили его отец и дед. Разряды пишутся по спискам, споры идут по спискам, и человека без списка наверх не пускают.

А в полку, которого ещё нет, списков тоже нет.

Мест по отечеству в нём не расписано ни одного, потому что расписывать не с чем и не по кому. Это единственная дыра во всём здании, и открыта она ровно на одно поколение. Потом её затянет, и затянет накрепко.

Я беру людей без породы. Через двадцать лет у меня будет как минимум несколько десятков человек, чья порода начинается с меня.

Я не учителей набираю и не будущих инструкторов военного дела. Я завожу себе людей, которые станут мне опорой в моих делах.

Пробы я придумал не от большого ума, а от беспомощности. Я смотрел на сотню одинаково хороших парней и не знал, кого брать.

День в январе короткий. Всё, что я задумал, надо было уложить в него целиком, потому что лишнего времени у меня нет.

Начал я со счёта.

У ворот к тому времени стоял мальчишка лет девяти, с санками, и смотрел. Я велел его не гнать. Он простоял до вечера, ни разу не подошёл, а потом ушёл вместе со всеми.

Я прошёлся по рядам и спрашивал коротко и быстро: семь да восемь, двенадцать без пяти, трижды девять. Отвечать велел сразу, не думая.

Половина ответила правильно, четверть ответила неверно, ещё четверть молчала и краснела, и по лицам было видно, что считать они умеют, только медленно и по пальцам. А семь человек явно счету были не обучены.

Смеялись при этом много, потому что дело выглядело потешным. Я не мешал: пусть считают, что государь придумал забаву.

А между тем в стрельбе всё есть счёт, от первого движения до последнего. Человека, который не держит числа в голове, правильно стрелковому делу обучить сложно. вернее почти невозможно.

Потом я проверил грамоту. Тут даже не хитрить не пришлось. Подьячий Фома развернул лист, и я велел каждому прочесть первую строку вслух.

Более-менее читали шестеро. По складам разбирали ещё десятка полтора. Прочие не умели вовсе и говорили об этом спокойно, потому что стыда тут нет никакого и не было.

Мне это нужно было не для отсева. Через год мне писать списки, вести расход, читать роспись сторóж и мерить зелье (зелье — порох). Разумеется, шестерых на сто двенадцать мало, и это я тоже хотел знать заранее.

Потом я сказал им роспись.

— Слушайте один раз, — сказал я. — Спрошу ввечеру.

И прочёл двадцать названий подряд: Мячково, Боровской перевоз, Колтовской перелаз, Сенькин брод, Прудище, Северка, Осётр, Кремичня, и так далее до двадцати. Прочёл ровно и не быстро, один раз, и больше не повторял.

Роспись была была настоящая, сторожевая. Она мне и самому будет нужна.

А приговорку про порох я им не сказал ни слова. Половина этих людей нынче же вечером пойдёт по домам, а всё, что человек услышал, он рано или поздно кому-нибудь перескажет. Язык за зубами держать буду учить позднее.

Канат я велел кинуть через балку в сарае и вязать узлов не велел. Это будет упражнение на подъем на руках.

Лезли все, причём охотно: дело понятное, и в нём можно себя показать.

И вот тут пошла разница, которой я в лицах не видел.

Мужик, выросший на пашне, силён спиной и ногами. Он подымет и потащит столько, сколько я не подниму никогда. А руки у него могут быть никакие, потому что висеть на руках ему в жизни не приходилось ни разу.

Мне же нужны руки. Ствол весит семь фунтов с лишком, и держать его надо на весу и не трясти, а бердыш тяжелее ствола.

Степанко, которого звали Лозой, ушёл по канату до балки в четыре приёма и слез не спеша. Кряжистый парень с Ощерина двора не поднялся и на треть, хотя был вдвое шире Лозы в плечах.

Записывать я велел против каждого имени и отсеивать не стал.

Отсев по канату убрал бы у меня всех коренастых, а коренастый в строю лучше долговязого. Он стоит крепче и падает реже, хотя места в шеренге занимает зачастую больше.

Потом мы этот же канат положили на снег. Вот эта проба и была главная за весь день, и ради неё я всё затевал.

Я поставил восьмерых против восьмерых и велел тянуть.

Тянули они как хотели. Одна восьмёрка тянула изо всех сил, но тянула вразнобой, и канат у них ходил рывками. Другая была на вид слабее, но взяла их за за пару минут.

Я поставил новые восьмёрки, и вышло то же самое. Похоже, они и сами удивились.

Тогда я собрал всех и объяснил.

— Смотрите, — сказал я. — Их восемь и вас восемь. Они не сильнее. Они тянут разом.

Помолчал.

— Когда вы тянете порознь, вас не восемь. Вас один да один да один, восемь раз. А их восемь сразу. Оттого они и берут.

И велел тянуть заново, только теперь по счёту.

Счёт задавал я сам, голосом, и велел рвать канат на слове.

Разница вышла такая, что смеяться перестали.

Восьмёрка, которую до того взяли за пару минут, сдёрнула противника с места на четвёртом счёте. И противник был тот же самый, и люди в нём были те же.

И вот тут я стал смотреть не на канат, а на лица.

Большая часть просто пошла дальше. Хорошие люди, годные, из них выйдут отличные рядовые.

Человек шесть или семь переменились. Один сплюнул и засмеялся, но засмеялся не тому, чему смеялись прочие.

А трое подошли и спросили.

Спросили они разное. Один спросил, отчего так выходит, если люди те же. Другой спросил, а как быть, если кричать нельзя. Третий, невысокий и рябой, спросил, всякое ли дело так пойдёт или только канат.

Вот эти трое мне и были нужны.

Тот, кто спросил и, получив ответ, замолчал и пошёл делать, — годится. Тот, кто не унимается после ответа, — не годится, потому что он спорщик, а не работник. А кто не спросил вовсе, тот хорош, но учить других не станет.

Рябого звали Лучка Малец.

Сабли я велел обмотать тряпьём в три слоя и поставил их