Семья для брошенки. Вторая жизнь с нуля - Леона Эльсворд Страница 2

Дрейк - еще молодой, без нынешней ледяной жестокости во взгляде - властно протягивает руку:

- Поехали, Элира. Теперь ты принадлежишь мне.

Служанка отпускает пальцы госпожи с мучительной неохотой:

- Я всегда буду рядом с вами, миледи, - шепчет она одними губами.

Девушка коротко кивает и вымученно улыбается сквозь слезы.

Тяжелая карета трогается. Женщина остается на ступенях одна - маленькая серая фигурка, которая вскоре растворяется за поворотом длинной аллеи…

Видение погасло так же внезапно, как и вспыхнуло, оставив после себя теплое, горькое, щемящее послевкусие.

Я подняла глаза на вошедшую. Теперь я знала ее имя.

Мила.

Она была рядом с хозяйкой этого тела с самого детства. Горничная, няня, единственный живой человек во всем мире, который никогда не смотрел на Элиру с укором или презрением. Единственная, кто искренне оплакивал ее участь, когда девушку отдавали драконьему роду.

Мила бросилась ко мне и осторожно подхватила под локоть. Ее руки были теплыми, сухими и удивительно знакомыми - будто она проделывала это сотни раз: поднимала девочку после падений в саду, утирала слезы по ночам, бережно усаживала на постель после светских приемов, с которых Элира неизменно возвращалась со скрытыми под платьем синяками.

- Вставайте, миледи, - торопливо зашептала она; голос дрожал, но пальцы держали крепко. - Нельзя здесь оставаться. Пол ледяной, вы простудитесь.

Я не сопротивлялась и позволила ей помочь мне подняться. Ноги предательски подкашивались - тело Элиры было истощено и слабо, точно после затяжной изнурительной болезни. Но спину я заставила себя держать прямо. Не ради гордости - просто знала: если упаду снова, подняться уже не хватит сил.

Мила крепко придерживала меня за талию. Медленно, шаг за шагом, мы двинулись по полутемному коридору. За высокими стрельчатыми окнами лунный свет серебрил тяжелые бархатные портьеры. С потемневших холстов вниз глядели предки рода Ашфордов - с надменным, вековым презрением к чужачке. Ни один слуга не попался нам навстречу: за годы все отлично усвоили, что, когда герцог в ярости, лучше затаиться в тенях и не сметь помогать его ненавистной жене.

Мы вошли в мои покои - те самые, что только что всплывали в обрывках памяти. Просторная кровать под пологом из темно-синего бархата, потухший камин и высокое зеркало в резной раме. В мутном стекле отразилась незнакомка: бледная, растрепанная, с рассеченной губой и чернеющими полосами от чужих пальцев на бледной коже.

Мила подвела меня к постели и помогла опуститься на край. Перина приняла тело мягко, словно облако, но каждая мышца гудела от пережитого напряжения.

- Ложитесь, миледи, - тихо скомандовала служанка. - Я сейчас всё обработаю.

Я послушно откинулась на подушки. Они пахли сушеной лавандой и терпкой травяной горечью. Мила зажгла тусклый ночник у изголовья, привычным движением взяла с туалетного столика склянку из темного стекла и лоскут чистой льняной ткани.

Она действовала молча и сноровисто. Сначала смочила лен прохладной водой из кувшина и аккуратно промокнула кровь на подбородке и губе. Затем откупорила баночку с густой темно-зеленой мазью, резко пахнущей перечной мятой и полынью, и нанесла ее на пылающую щеку и сдавленное горло. Руки Милы мелко подрагивали, но каждое касание было выверенным и невесомым.

- Очень больно? - шепнула она.

Я покачала головой. Боль пульсировала, но жаловаться я не собиралась.

Боль в моем понимании была лишь сигналом. Чистой информацией о повреждениях. А значит - инструментом, который поможет выжить и трезво оценить обстановку.

Мила методично втирала снадобье в синяки, которые уже расплывались уродливыми чернильными пятнами. Затем осторожно расстегнула верхние крючки платья, проверяя, нет ли новых гематом на ключицах и ребрах. Я не мешала. Просто безучастно смотрела в темную глубину балдахина над головой.

Она натянула одеяло до самого моего подбородка, взбила подушку и опустилась на край постели, накрыв мою руку своей сухой, загрубевшей от работы ладонью.

- Завтра… - начала было Мила, но голос надломился.

Я повернула голову и встретила ее полный боли взгляд.

- Не сейчас, Мила, - ровно произнесла я. - Поговорим завтра.

Она судорожно кивнула. В уголках ее глаз блеснули слезы, но она упрямо моргнула, не позволив им скатиться по щекам.

- Спите, миледи. С вашего позволения, я останусь в кресле у камина. Ни одна живая душа не потревожит ваш покой.

Я прикрыла тяжелые веки.

Мысли гудели спутанным роем: обрывки чужого отчаяния, чужой боли и беспросветного унижения. Но волевым усилием я оборвала их поток и позволила себе провалиться в спасительное забытье - густую, вязкую темноту, где не было ни драконов, ни боли, ни холодной звериной ненависти.

Только тишина.

И тонкий аромат лаванды, исходящий от Милы.

Глава 3.

Глава 3.

Покой длился недолго.

Сон не принес мягкого забвения - он вгрызся в сознание с яростью голодного зверя, рвущего горло. Память Элиры, сдавленная годами покорности, прорвала плотину.

Сначала пришло раннее детство.

Маленькая Элира, шестилетняя девочка, стоит босыми ступнями на ледяных плитах детской. За узким стрельчатым окном бушует гроза, фиолетовые молнии с треском вспарывают ночное небо. Она дрожит всем телом, обхватив себя за плечи, а тонкая полотняная сорочка совсем не греет. Тяжелая дубовая дверь скрипит - на пороге появляется отец. Высокий, статный, с лицом, высеченным из серого гранита, и абсолютно пустым, безразличным взглядом.

- Опять? - голос звучит сухо, с неприкрытым раздражением. - Сколько можно позорить меня? Ты уже не младенец, чтобы трястись от каждого раската грома.

Он не делает шага навстречу. Не опускается на колено, чтобы обнять или успокоить. Лишь одаривает дочь холодным взглядом сверху вниз, разворачивается и уходит прочь, демонстративно бросив дверь распахнутой настежь. За окном оглушительно гремит удар стихии - маленькая Элира зажимает уши ладошками и забивается в самый дальний