Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин Страница 2

Я подумал секунды две и разрешил.

Тут надо сказать, что разрешать полдня в июне мне было легко, потому что июнь — единственный месяц в году, когда бригадир может кому-то что-то разрешить и от этого ничего не рухнет. И ещё надо сказать, что Гнидин ко мне подошёл на дороге на кладбище, в цепочке из двухсот человек, в девять сорок утра в родительскую субботу, — и ему это не показалось ни капли странным, и мне тоже.

За полтора километра ко мне подошли трое.

Гнидин с Танькиной формой, Прохоров с задним мостом и Клюев, который просто хотел уточнить, правда ли, что в понедельник пары на Соловьихе, и я подтвердил, что правда, и он пошёл дальше довольный.

Мать всё это время шла молча и с каждым разом поджимала губы всё сильнее.

— Ну что ты.

— Ничего.

— Мам.

— Ничего, ничего. — Она перехватила узел. — Идут и идут. Как к фельдшеру.

Ганина я увидел у самых ворот.

Он стоял чуть в стороне от тропы, в стороне от всех, в белой рубашке и в тех самых кирзачах, которые он с прошлой осени носил с гордостью, и в руках у него не было ничего.

У всех что-то было: узлы, ведра, лопаты, банки, у кого-то грабли, у Твердохлеба табуретка. А Эдуард Вениаминович Ганин, инженер по технике безопасности колхоза «Заря», двадцати пяти лет, стоял с пустыми руками, потому что у него на этом кладбище не лежал никто.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич.

— Здорово. Ты чего тут?

— Мне Мокеиха сказала, что идут все.

— Ну идут.

— Вот я и пошёл.

Он это доложил без всякой обиды, как справку.

Нина уехала в марте. Уехала она к матери в Барнаул, и сказано было — до мая, и в мае она не приехала, и в конце мая не приехала тоже, и к июню в селе про это перестали спрашивать даже бабы. Про Нину Ганин не говорил ни разу и ни с кем, и его никто не спрашивал, потому что у нас про такое не спрашивают, пока человек сам не начал.

Село решило этот вопрос иначе.

Его стали кормить.

Началось это как-то само, в апреле, без всякого сговора, и к июню было расписано так плотно, что он, по-моему, к тому времени ел лучше меня: в понедельник и четверг Мокеиха, во вторник тётя Нюра, в среду мать Мишки Загорулько, по субботам почему-то две разные женщины сразу, и он ходил и ел, потому что отказаться было невозможно.

Об этом никто ни разу не обмолвился вслух.

Ни он, ни они, ни я.

— Пойдём. Постоишь.

Оградка была покрашена.

Я это увидел от ворот, метров за сорок, потому что серебрянка на солнце видна издалека, и я остановился.

Красить оградку я собирался в это воскресенье. Я про это думал ещё в мае, я даже банку присмотрел у Сомова и договорился, и в четверг вечером вспомнил и сказал матери, что в воскресенье покрашу.

Мать тогда сказала «ага».

Теперь оградка стояла крашеная, ровно, в два прохода, и краска была не та, которую я присмотрел, а лучше, и прокрашено было в углах, куда обычно не лезут, и по низу, где ржавеет.

— Это кто ж? — спросил я в пространство.

— Иван Артемьич, — сказала мать.

— Мещеряков?

— Ну а какой ещё Иван Артемьич.

Она поставила узел на землю и стала развязывать.

— Он в четверг ходил, — сообщила она узлу. — И у своих покрасил, и у нас заодно.

— Заодно.

— Заодно. У него краска оставалась.

Я стоял и смотрел на оградку.

Ржавчина по низу была не то что зачищена — она была снята до металла, и это делается не заодно и не остатками краски. Это делается щёткой по металлу и часа за полтора.

Мещеряков Иван Артемьевич, шестьдесят семь лет, токарь на ДИП-200 тридцать девятого года, вдовец с семьдесят девятого, у которого на воротах жестяная звезда с облупившейся красной краской.

Он в четверг после смены пришёл сюда с щёткой и банкой и полтора часа драл ржавчину с чужой оградки.

— Краска не та.

— Хорошая краска.

— Не та. У нас была серебрянка светлая, а эта тёмная. Теперь пятно на всё кладбище.

Она это выговорила, стоя ко мне спиной и раскладывая на пирамидке блины, и я на этом месте, честно говоря, ничего не понял.

Я понял всё месяцев через пять, и то не сам.

На пирамидке был овал.

Овал этот я знал наизусть, потому что он же стоял у нас дома, на комоде, в рамке, — фотография с районной доски пятьдесят девятого года, переснятая и увеличенная. Мужчина лет двадцати пяти, в пиджаке и при галстуке, стриженый, смотрит прямо, чуть исподлобья, потому что фотограф велел не моргать.

Лыткин Сергей Николаевич. 1935—1973.

Отцу было тридцать восемь.

Одиннадцать лет прошло к тому июню, и надпись на табличке я перечитывал каждый раз, как в первый, — и вот это самое дурацкое, что я могу про себя сказать.

Я его не помню.

То есть я помню, конечно: рост, руки, как он ел, как курил на крыльце, стряхивая в консервную банку, прибитую к перилам гвоздём. Помню, что он свистел одну и ту же мелодию и всегда с середины. Помню, как он застрелил Найду — соседскую суку, которая подавила гусей у Кузнецовых, и стрелять пошёл он, потому что больше было некому, и я после этого неделю с ним не разговаривал, и он неделю меня не трогал, а на восьмой день позвал колоть дрова, и я пошёл.

А лица нет.

Лицо у меня в голове было ровно то, которое на овале: двадцать пять лет, пиджак, галстук, смотрит исподлобья. Я в той жизни прожил после него пятьдесят пять лет, и за пятьдесят пять лет живое лицо стёрлось начисто, а фотография осталась, потому что она стояла на комоде и я мимо неё ходил.

Я мог бы вспомнить, если бы захотел, лет тридцать назад.

Тогда ещё было что вспоминать.

В две тысячи двадцать шестом я сюда приезжал.

Я тогда ехал в Ачинск и сделал крюк километров в сто двадцать, просто чтобы посмотреть, и посмотрел: с угора всё видно. Село в сорок дворов, школа заколоченная, магазин в вагончике. И кладбище, которое было больше села.

Я