Последний император. Книга 2 - Максим Черный Страница 2

Он перевёл взгляд на Витте и спокойно, словно продолжая прерванную мысль, добавил: — Я хочу, чтобы проект закона был готов через три месяца. И ещё одно, Сергей Юльевич: предусмотрите в нём не только страхование от болезней и увечий, но и пособие по временной нетрудоспособности. Рабочий, который временно не может работать, не должен умирать с голоду. Половины заработка хватит, чтобы он и его семья дожили до возвращения в строй. Это не милость. Это расчёт. Здоровый рабочий вернётся и снова будет давать прибыль. Больной и брошенный уйдёт навсегда. А нам не нужны те, кто уходит. Нам нужны те, кто остаётся.

Кирилл подошёл к окну и долго смотрел на серый петербургский двор, на мокрый снег, падавший на замёрзшую Фонтанку, на редкие фигуры прохожих, кутавшихся в шинели. Где-то там, за этой пеленой, за этими крышами, жили люди, о которых он сейчас говорил. Рабочие, чьи руки строили его заводы. Крестьяне, чьи спины кормили его армию. Солдаты, чьи ноги месили грязь на полигонах. Они не знали, что сегодня в Аничковом дворце император спорит с министрами о каких-то страховых кассах и больничных взносах. Они вообще мало что знали о том, что происходит за стенами дворцов. Но именно для них он всё это и затевал. Не для Витте с его бюджетными таблицами. Не для Горемыкина с его страхами перед новшествами. Для них.

Он вспомнил старую фотографию, которую видел в прошлой жизни. Фотография была сделана где-то в Поволжье в голодный год. На ней стояла крестьянская семья: отец, мать и пятеро детей. Все босые, все в лохмотьях, все с тем выражением лиц, которое бывает у людей, уже переставших надеяться на лучшее. Подпись под фотографией гласила: «Умирают от голода. Просят помощи у земства. Земство отказало за неимением средств». Он помнил, как эта фотография врезалась ему в память. Не сама по себе, так как таких фотографий были тысячи, а то, что за ней стояло. Неспособность государства помочь тем, кто в ней нуждался. И вот теперь это было его государство. Его крестьяне. Его дети. И он не мог, не имел права допустить, чтобы через десять или двадцать лет кто-то написал такую же подпись под фотографией из его империи.

Проблема была не только в деньгах. Деньги это всего лишь инструмент. Проблема была в сознании. В том, что люди, управлявшие страной на протяжении столетий, привыкли мыслить категориями силы. Сила армии. Сила казны. Сила власти. Но никто из них не думал о силе здоровья. О том, что здоровый подданный это не просто отсутствие болезни. Это способность работать, воевать, рожать детей, платить налоги, создавать то самое богатство, которое потом оседает в казне. Больной подданный не работает. Больной подданный не воюет. Больной подданный умирает раньше времени, не оставив после себя ни наследников, ни сбережений. И каждая такая смерть это потеря для государства. Не частная, не личная, а государственная потеря. Как если бы завод потерял станок, а армия пушку.

Горемыкин не понимал, что каждая копейка, вложенная сегодня в больницу, через десять лет вернётся рублём, в виде налогов, в виде рекрутов, в виде рабочих рук, которые не выпали из оборота из-за болезни. Это была не благотворительность. Это была самая настоящая инвестиция. Инвестиция в человеческий капитал, термин, который в этом времени ещё не изобрели, но который Кирилл знал слишком хорошо.

Впрочем, было в этом и нечто большее, чем просто расчёт. Что-то, что он редко позволял себе осознавать, но что тем не менее присутствовало в каждом его решении. Чувство справедливости. Не классовой, не революционной, а простой, человеческой справедливости. Рабочий, который вкалывает по двенадцать часов в сутки, дышит угольной пылью и получает гроши, имеет право на то, чтобы его вылечили, когда он заболеет. Крестьянка, которая рожает в поле и на следующий день снова идёт пахать, имеет право на то, чтобы её ребёнок дожил до года. Солдат, который идёт под пули, имеет право на то, чтобы его раны перевязали, а не бросили гнить в лазарете без лекарств. Это не социализм. Это не либерализм. Это просто человеческое отношение к людям, которые своим трудом кормят, одевают и защищают империю.

Он знал, что его назовут идеалистом. Знал, что за спиной уже шепчутся: молодой царь слишком много читал европейских книг, слишком мягок, слишком заботится о мужиках. Но ему было плевать на эти шепотки. Он знал то, чего не знали его критики. Он знал, что история не прощает жестокости. Что империи, которые строятся на костях, рано или поздно рушатся, погребая под своими обломками и правителей, и подданных. И что единственный способ построить что-то прочное это строить его на уважении. На заботе. На том, что люди чувствуют себя нужными не только как тягловая сила, но и как человеческие существа.

Он отошёл от окна и вернулся к столу. Пауза затянулась, и Горемыкин, кажется, уже начал нервничать. Но Кирилл не спешил. Он взял сводку смертности, ещё раз пробежал её глазами и, наконец, поднял взгляд на министров. Теперь его голос звучал уже не взволнованно, а спокойно и даже буднично. Как будто он обсуждал не судьбу миллионов людей, а очередной пункт производственного плана.

— Итак, господа, — сказал он, — я изложил вам общие принципы. Теперь перейдём к конкретным деталям.

Горемыкин, сухой, с длинным бледным лицом, чуть наклонил голову, словно раздумывая, как бы помягче возразить. Кирилл заметил это и, не давая ему открыть рот, продолжил:

— Я знаю, что вы скажете, Иван Логгинович. Вы скажете, что это дополнительные расходы для промышленников. Что это ударит по их прибыли. Что это вызовет недовольство. Но я скажу вам другое. Рабочий, который знает, что в случае болезни его вылечат, а в случае увечья его семья не пойдёт по миру, работает лучше. Рабочий, который не боится за своё будущее, меньше пьёт, меньше бунтует и больше производит. Это не благотворительность. Это расчёт. И я хочу, чтобы этот расчёт стал частью государственной политики.

Витте, который во время этой короткой речи листал сводку, поднял глаза и спросил с той деловой прямотой, которую Кирилл так в нём ценил:

— За счёт каких средств, Ваше Величество? Если создавать страховые кассы, нужно определить источники. В Германии, насколько я помню, Бисмарк ввёл трёхстороннюю систему: взносы платят